— Ну, Ингрид, ты же никогда не была трусихой, что с тобой? — улыбается Джонни и присаживается на пол рядом с девушкой. Та смотрит на русоволосого и тоже улыбается. Удивительно дело, Ингрид совсем некрасивая, с непропорциональными крупными чертами лица, но стоит ей улыбнуться, как она превращается в настоящую красавицу. Улыбка озаряет её изнутри и в тепле её эмоций, кажется, можно греться. Жаль, что она так редко дарит миру свою прекрасную улыбку. Джонни кладет голову девушке на плечо и зажмуривается.
— Только не спи, а то мы никуда не двинемся — тебя же невозможно будет потом разбудить, — хохочет Роланд. Даже Айс, всё ещё бледный, но уже окончательно пришедший в себя, улыбается. Мне хочется запомнить этот момент, когда все улыбаются и немножко счастливы — не знаю, смогут ли они когда-нибудь снова почувствовать радость.
Чувствую, как Ланс заключает меня в объятия и прижимает к своей груди. Теперь и я смеюсь — ради такого момента можно было выдержать все те муки, что уже выпали на нашу долю. Не знаю, что будет дальше, но сейчас нам очень хорошо.
— Марта, пойдешь рядом со мной, — говорит Роланд. — Мне тревожно, когда я долго тебя не вижу.
Марта молчит, глядя огромными глазами на Роланда. Никак не могу понять, какие между этими тремя отношения — у них все настолько сложно, что впору чертить карту их взаимоотношений: кто, с кем, когда и почему.
— Долго еще сидеть будем? — спрашивает Айс и поднимается на ноги. Не перестаю удивляться его упорству. И пусть он подгнивший товарищ, но его есть за что уважать.
— И правда, народ, — произносит Роланд, — пора отправляться. И пусть, понятное дело, нам всем до чертиков страшно, но ни одна проблема сама себя не решила. Нужно что-то делать, а иначе мы тут так и застрянем.
Замечаю, как в этот момент Айс смотрит на своего заклятого друга — неужели в его взгляде сквозит уважение? И даже благодарность? Как причудливо меняются люди в сложных ситуациях, просто удивительно.
Но у меня не остается времени на долгие и пространные размышления о природе человеческих взаимоотношений — Ланс крепко сжимает мою руку и смотрит в глаза. Стараюсь напитаться светом этих чистых голубых глаз, чтобы меньше бояться странной, зловещей тьмы, что ждёт каждого из нас за порогом.
— Всё, народ, вздохнули глубоко и ныряем! — кричит Роланд, и мы по очереди ступаем во тьму.
Время перестает существовать. Не чувствую своего тела, единственное, что ещё держит в границах разума — тёплая рука Ланса, всё также сжимающая мою. Не знаю, откуда в этом парне столько спокойствия и отваги, но без него, знаю точно, мне не выжить.
— Что вообще происходит, я не понимаю? — слышу вдалеке голос Марты, но такое ощущение, что её слова доносятся сквозь толщу воды.
— Марта, не выпускай моей руки, — кричит Роланд, но его тоже плохо слышно.
Открываю глаза, но понимаю, что нет никакой разницы — зрение не способно привыкнуть к такой всепоглощающей тьме. Пытаюсь идти, но ноги, будто ватные и каждый шаг даётся с таким трудом, что ещё немного и упаду замертво от изнеможения. Протягиваю свободную руку в надежде нащупать Ланса, но совершенно ничего не чувствую. Неужели я осталась одна? Но рука, всё такая же теплая, сжимает мою.
Резкая вспышка света ослепляет. Зажмуриваюсь, не в силах терпеть эту пытку, но даже сквозь закрытые веки свет проникает, будоражит разум, сбивает с толку. Глубоко вздыхаю и ощущаю резкий укол страха в самое сердце: я больше не чувствую Ланса. Он выпустил меня! От этой мысли мои глаза сами собой распахиваются, и я чувствую, как пот стекает по моей спине — холодный и липкий. Меня бросили! Я осталась совсем одна, и я не выживу.
Когда резкий свет перестал причинять боль, а мозг, наконец, согласился нормально функционировать, я понимаю, что оказалась на поляне. Рядом озеро, ива, небольшая лодочка вдалеке. Здесь так красиво, что дух захватывает и, позабыв обо всех тревогах, срываюсь с места и бегу к берегу. Мягкая трава щекочет голые ступни (куда мои туфли делись, скажите, пожалуйста?), а теплый ветер ласкает кожу. Внутри зарождается новое, совсем неожиданное в такой ситуации чувство — счастье. Только куда это я попала? Замечаю расстеленный на берегу плед, а на нем корзинку, полную еды. Чувствую, насколько проголодалась и, отбросив все сомнения, откидываю в сторону льняное клетчатое полотенце, скрывающее от любопытных взоров содержимое корзинки. Замечаю бутылку белого вина, груши и тёплые булочки, чьей-то заботливой рукой промазанные внутри маслом и джемом. Откусываю кусочек и от удовольствия жмурюсь. Это восхитительно! И чтобы это всё ни значило, я не планирую отсюда уходить до тех пор, пока все не съем.
— Ты так голодна, моя девочка, — слышу, и моя рука замирает на полпути к корзинке как раз в тот момент, когда планировала налить себе немного вина. Нет, была бы я умная, то начала бы с вина, а не с булок.
— Кто здесь? — только и могу из себя выдавить, и мой голос срывается. Новый приступ паники сжимает стальными тисками несчастное сердце.
