Подполковнику Петрову Владимиру Николаевичу сорок четыре года. Двадцать восемь из них он кровно связан с армией, со службой в войсках противовоздушной обороны. Он сам был летчиком, связистом, политработником и наконец стал преподавателем военной академии, где служит и по сей день.Шесть повестей, составляющих его новую книгу, рассказывают о сегодняшней жизни Советской Армии. Несомненно, они сыграют немалую роль в воспитании нашей молодежи, привлекут доброе внимание к непростой армейской службе.Владимир Петров пишет в основном о тех, кто несет службу у экранов локаторов, в кабинах военных самолетов, на ракетных установках, о людях, главное в жизни которых — боевая готовность к защите наших рубежей.В этих повестях служба солдата в Советской Армии показана как некий университет формирования ЛИЧНОСТИ из ОБЫКНОВЕННЫХ парней.Владимир Петров не новичок в литературе. За пятнадцать лет им издано двенадцать книг.Одна из его повестей — «Точка, с которой виден мир» — была отмечена премией на конкурсе журнала «Советский воин», проводившемся в честь пятидесятилетия Советских Вооруженных Сил; другая повесть — «Хорошие люди — ракетчики» — удостоена премии на Всероссийском конкурсе на лучшее произведение для детей и юношества; и, наконец, третьей повести — «Планшет и палитра» — присуждена премия на Всесоюзном конкурсе имени Александра Фадеева.
Приснился такой сон: по синему полю прыгала лягушка, серая, головастая, с оранжевыми глазами. Сначала была она обыкновенной, потом на глазах стала распухать и сделалась с корову, может, даже со слона. И тут лягушка его проглотила. Быстро и очень просто: разверзла желтую пасть, и он проскочил в нее, как в пылесос. Потом эта лягушка лежала на солнце кверху брюхом, и он понимал, что она переваривает его — солнце дает ей дополнительную температуру.
Он страшно испугался и стал стучаться в толстые стенки лягушачьего желудка…
К счастью, именно в этот момент дневальный прокричал: «Подъем», и Павлик сразу проснулся. Оказывается, он спал на животе, уткнувшись носом в подушку. Из-за этого дурака Марфина у него болела спина.
Окна в казарме запотели: утро было пасмурным, по-весеннему прохладным. Прошел рассветный дождь, асфальтовая дорожка поблескивала мелкими лужицами.
На физзарядке он все думал про этот странный сон, на душе было нехорошо. За полгода, что он в армии, ему сны редко снились и все больше хорошие. А теперь явилась эта проклятая жаба.
Спина болела жутко, она совершенно не гнулась, словно была надломлена где-то поперек лопаток или чуть ниже. Старшина дважды погрозил пальцем: не филонь, Рыбин! Кажется, сон помаленьку начинал сбываться.
Но ничего, на физзарядке боль немного отпустила.
В умывальнике опять выпендривался Марфин. Лез спиной под кран, фыркал, разбрызгивая воду, и оглушительно шлепал ладонями по деревянному животу, по рыжей пушистой груди. Увидав Павлика, окатил его холодной водой:
— Рыба, закаляйся!
— Закаленный дурак, — сказал Павлик.
От такого надо держаться подальше. Не то опять примется демонстрировать самбо.
Это Марфин вчера шутя врезал ребром ладони по спине. Павлик охнул и мешком свалился на землю. А Марфин смеялся:
— Это я тебя экспериментально, по лопаткам. А ежели вложить чуть пониже, по почечной области, ты бы два дня квакал, как новозеландская лягушка. Есть такая лягушка-великан, слыхал?
Наверное, есть. Не зря же она ему приснилась.
Весь этот день Павлик как по жердочке ходил, боясь оступиться или сорваться на чем-нибудь. Особенно старался на техническом тренаже в окопе пусковой установки; дважды обставил Марфина по временным нормативам. На своем номере расчета раньше Марфина успевал заканчивать все операции, кричал «готов», а тот еще ковырялся у рукояток и стяжек, истекая потом. Здесь нужна была больше ловкость, чем сила.
Другой бы на месте Марфина обиделся на Павлика — именно из-за него Марфин получил внушение от командира взвода: вот как надо работать, равняйся, но Марфин не обиделся. На перекуре посмеивался как ни в чем не бывало.
— Верткий ты, Рыба! Все ж таки сделаю я из тебя самбиста. Ну конечно, не в моей весовой категории. Радоваться будешь.
Он уже две недели приставал к Павлику со своим «братством самбистов». Но Павлику совсем не хотелось, чтобы ему там ломали шею такие вот, как Марфин.
— Пошел ты со своим самбо знаешь куда?..
— Эх ты, интеллигентик! Тебе бы только пыль загребать на танцульках. Разные там буги-вуги.
«Да уж не с твоими клешнями красоваться на танцах», — ехидно подумал Павлик. Можно представить, как он откалывал бы твист. Будто с пивным бочонком между ног.
— К сведению, буги-вуги давно не танцуют. Сейчас шейк, сиртаки. Так называемая свободная ритмика.
Марфин по обыкновению кинулся спорить, однако спор на этот раз не состоялся: на крыльце штаба появился дежурный.
— Рыбина к командиру!
— Меня? — Павлик оторопело огляделся, выронил сигарету. Сразу вспомнился кошмарный сон: вот оно, неминуемое. Пришло…
— Тебя, тебя, — ухмыльнулся Марфин. — Иди. Сейчас тебе будет сиртаки.
В дверях штаба легкий сквознячок будто подхватил Павлика, потащил по коридору, подталкивая в спину, и он вдруг почувствовал себя таким же невесомым, бессильным, бумажным человечком, как во сне.
Командир дивизиона майор Вилков курил трубку, грубо тесанную из черного камня.
На столе, на самом краешке, лежал раскрытый толстый журнал, и, пока Павлик докладывал, майор дочитал абзац, отчеркнул ногтем то место, докуда дочитал. «Мегре путешествует» Сименона! Значит, тоже любитель детективов. Это открытие почему-то успокоило Павлика, мелькнула даже озорная мысль: а есть ли у майора запасная трубка, как у комиссара Мегре? Может, спросить?
— Рыбин, — сказал майор. — У вас собака была?
— Собака? Какая собака?
— Обыкновенная. Ну, дома, в гражданке.
— Была… — растерялся Павлик и сразу вспомнил Тузика с его вечно мокрым носом и знобливыми кривыми ножками. — Но мы его отдали! Он, понимаете, все время рвал обувь, особенно кожаную. И мы его сменяли на пару волнистых попугаев.
— Так. Хорошо, — майор пыхнул дымом, густым и едким, как из котла, в котором варят асфальт. — Очень хорошо. Мне доложили, что вы как раз любите собак. Это достоверно?
— Вообще-то да… — неуверенно сказал Павлик.
При чем тут собаки? Ни про какую любовь он никому никогда не говорил. Доложили… Кто?
