По коридорам полиции Глазов шел иссиня-белый и держался ладонью за то место, где сердце. Рядом с ним семенили сотрудники, неловко толкая друг друга, ибо каждый из них желал помочь полковнику, но на быстром ходу не знал, как это лучше сделать и надо ли делать что-либо вообще, ибо Глазов оказался человеком норова странного и непредугадываемого: ему как лучше, а он — «Пшел вон!».
— Лимона хочу, — сказал первые слова свои полковник, когда спустились они в подвал, где работали гектографы. — Лимона с сахаром.
Он сел на табурет, измазанный жирной, типографской тушью, с явным каким-то удовольствием сел на этот грязный табурет, зная, что на серых галифе останутся пятна; посидел молча, закрыв глаза, а потом поднялся, опустил руку на готовый цинк набора, стукнул себя по лбу самым центром ладошки, чтоб звон был, и закричал — тихим шепотом:
— Это кто ж среди наших — чужой, а?! Это кто ж нас предает?! Кто?!
…За окнами были слышны стрельба и крики: демонстрации проходили ежедневно — еще бы, амнистия!
С этой точки зрения предложение господина Булыгина, легшее в основу проекта номер один, оставляло желать многого. Оно не встретило необходимого сочувствия в обществе, и это вполне понятно, так как к участию в политической жизни страны привлекались лишь состоятельные классы. Проект господина Булыгина о думе дал крайним партиям почву для распространения революционного движения среди масс, которым указывалось, что они исключены от участия в выборах. Совершенно иное значение имеет манифест 17 октября. Эта монаршая милость вызвала глубокую радость в сердцах всех верных сынов отечества, и лишь революционные партии не сочувствуют ей, так как она открывает путь к столь нежелательной для них организации взаимодействия между правительством и обществом.
