— Значит, самая идея конституции не отвергается?
— Приветствуется. Государь готов даровать конституцию подданным.
— Амнистия?
— Нет. Государь никогда не простит цареубийц. Это позволит революционерам творить свое мерзкое дело безнаказанно!
— Дмитрий Федорович, вы не правы! Амнистия, дарованная государем, лишь укрепит престиж монархии! Народ возблагодарит за это царя. У кого поднимется рука на освободителя?!
— Александра Второго, освободителя, убили, Павел Николаевич.
— Но то было иное время! Сейчас народ измучен революцией! Культурные слои хотят спокойствия и тишины! Поймите, именно престиж самодержавия поможет нам, нашей партии вести работу по изоляции крайних групп, мы откроем пропагандистскую кампанию в Думе, я обещаю вам это, я держу в руках третью часть всех депутатов, то есть относительное большинство. Уговорите государя, Дмитрий Федорович!
— Я не могу этого сделать, хотя ваши доводы искренни и лично я могу вас понять. Я тем не менее реально мыслю, Павел Николаевич, я не хочу сулить невозможного…
— Отмена военного положения?
— Сложный вопрос. Совладаете с эсерами? С социал-демократами? От этого будет зависеть все.
— С социал-демократами я смогу договориться. Плеханов занял вполне благоразумную позицию, он пользуется в партии авторитетом, он повернет своих единомышленников на верный путь. Я уже писал об этом, я с похвалой отозвался о его нынешней позиции.
Трепов ничего не сказал, загадочно улыбнулся, достал из кармана записную книжечку, пометил что-то, вырвал листок и протянул Милюкову:
— Как вам?
Павел Николаевич прочитал:
«Состав министерства доверия:
Премьер — член ЦК к. д. партии Муромцев.
Министр внутренних дел — Милюков или Петрункевич.
Министр юстиции — Набоков или Караваев.
Министр иностранных дел — Милюков или Извольский.
Министр финансов — Герценштейн.
Государственный контролер — Шипов.
Военный, морской и министр двора — по усмотрению Е. И. Величества».
Милюков ответил не сразу, должен был справиться с охватившим его волнением. Достал свой карандаш, следом за фамилией «Шипов» каллиграфически вывел «Гучков», протянул Трепову.
— Сработаетесь? — удивился Дмитрий Федорович так, словно кабинет уже утвержден. — Он ведь со Столыпиным, во всем с Петром Аркадьевичем.
— Ради вхождения в кабинет Гучков поменяет ориентацию.
— Полагаете? Отчего?
— Слишком молодой политик, слишком эмоциональный человек, слишком проломистый купец.
Трепов рассмеялся:
— Исчерпывающая характеристика!
Трепов написал Милюкову свой личный телефон, в спальню, и просил звонить в любое время дня и ночи.
— Я верю, что кабинет будет утвержден на этих днях, ждите от меня вестей.
— Что-то я в добрые вести разучился верить, — откликнулся Милюков. — Тем не менее жду. Мой телефон записать?
— Ну, вас найти нетрудно, вы теперь фигура, это я в тени, — улыбнулся Трепов. — Я ваш телефон знаю, Павел Николаевич, он в справочной книге уже распубликован…
На прощание Милюков сказал:
— Я, увы, привык к нашим опозданиям, привык к тому, что мы всегда пропускаем нужный момент, размышляючи вместо того, чтобы действовать, и посему оптимизм ваш и убежденность в скором решении нашего дела — сущий бальзам на сердце.
— Когда дом горит, приходится с пятого этажа прыгать, — ответил Трепов. Время, отпущенное на рассуждения, кончилось, Павел Николаевич, это теперь понимают все.
Слово последнее произнес так, что и дурню было ясно — Царь.
Вечером того же дня Трепов вызвал корреспондента агентства «Рейтер», прозванного «безносым Лоэнгрином» за боксерскую физиономию, верного приятеля Мануйлова-Манусевича, человека, служившего Лондону так же, как и Петербургу, сформулировал вместе с ним вопросы к себе и вместе же составил ответы.
