Горение. Книга 1 полностью

— Ваше Величество, я благодарен за ту любезную милость, которой вы удостоили меня, но, право, не время сейчас искать иной путь, кроме как путь немедленной и безусловной военной диктатуры — иначе не удержать Россию.

— Мы не вправе позволить себе непоследовательность, — возразил государь. — Народу были обещаны конституционные послабления, Булыгин работал над этим, и мы дадим подданным те свободы, которые целесообразны и допустимы.

— Государь, — твердо возразил Витте, — Россия возблагодарила бы вас за этот акт, полный глубочайшего прозрения, коли б была армия. Но армия в Маньчжурии, на Дальнем Востоке, в Сибири, и движение ее к столицам медленно. Даровать свободу без штыка в России нельзя: чернь не готова к парламентаризму. Лишь военная диктатура может спасти трон.

— Трон в спасении не нуждается, — резко возразил великий князь, — трон в России незыблем был, есть и будет. В спасении нуждается спокойствие подданных.

— Значит, надо ввести военное положение в столицах, — сказал Витте, и чуть заметная улыбка тронула его синеватые, сухие губы, ибо он понимал, какова будет реакция великого князя. Он не ошибся — тот отреагировал сразу же:

— Не военное, а чрезвычайное. За военное — мне отвечай, да?! Нет уж, пусть за военное положение отвечают те, кто подталкивал Россию к анархии.

— А кто подталкивал Россию к анархии? — осведомился Витте.

Великий князь заметил молящий взгляд Трепова, полицейский, простованский, преданный, далекого смысла, и ответил примирительно:

— Безответственные смутьяны, мешающие нам с вами помогать несчастному народу.

— За чрезвычайное положение, — скрипуче ответил Витте, — прими я предложение Его Величества возглавить кабинет министров, отвечать придется мне. Именно поэтому я и прошу освободить меня от милостивого и столь лестного предложения возглавить правительство.

— Так ведь, — подал голос Трепов, — вместо диктатуры проще манифест объявить народу, царское слово до него донесть, глаза ему раскрыть!

— Он потребует тогда, — так же сухо ответил Витте, — гарантий. То есть конституции. Прав на свободы: слова, манифестаций, мысли...

— Что ж, — сказал государь, — разумно. Вот вы и подготовьте мне проект, а мы его позже обсудим. Миром-то лучше, чем штыком, не так ли, граф? Мы даруем свободу и слову и манифестациям. А за скорейшим передвижением войск из Маньчжурии в центр России, в Малороссию и Королевство Польское, правительство, возглавленное вами, приглядит особо внимательно — мысль ваша точна и скальпелю подобна. — Государь прищурился, обернулся к Трепову: — А все-таки, вроде б последние лебеди тянут, не кажется тебе?

Трепов чуть веко оттянул — близорук:

— Оно вроде б и верно — лебедя...

— Чайки, Ваше Величество, чайки, — сказал Витте, — «лебрус калидис», что значит, как вы помните, «кричащие в непогоду».

Петр Николаевич Дурново, министр внутренних дел нового кабинета графа Витте, был зван в кабинет к председателю поздно вечером и, к вящему удивлению своему, увидал бледного, растерянного человека, лицо которого казалось ему в чем-то знакомым тем мелькающим знакомством, которое чаще всего случается в коридорах ведомств, на приеме в посольстве или при разъезде у театрального подъезда.

— Извольте послушать объяснение сотрудника департамента полиции полковника Глазова, — сказал Витте. — Присаживайтесь, Петр Николаевич.

— Ваше сиятельство, — начал было Глазов, но Витте, словно бы не услыхав его голоса, сорванного волнением, продолжал обращаться к Дурново:

— Так вот, Петр Николаевич, у вас, в подвале полиции, Глазов печатает прокламации на гектографах, изъятых при обысках у анархистов, и в прокламациях этих, рассылаемых в ящиках министерства внутренних дел по губерниям на адреса филиалов «Союза Михаила Архангела», призывает народ к погромам, к бунтам против «кровососов и палачей», к сплочению народа под знаменами истинно православной власти, которую являет собой конечно же доктор Дубровин. А вам, Петр Николаевич, после того, как эти погромы начнутся, надобно будет — чтобы закрыть рот всякого рода газетным жидам в столице — направить в губернии войска, чтобы стрелять по русским людям и выносить им смертельные приговоры. А мне ваши санкции надобно будет утверждать решением кабинета, не так ли?

— Ваше сиятельство, — взмолился Глазов.

Витте, словно бы по-прежнему не слыша его, продолжал тягучим, спокойным голосом:

— Мне думается, Петр Николаевич, что полковник сейчас же даст честное слово, что гектографы он побросает в Фонтанку, прокламации сожжет, а в случае повторных ему со стороны «Союза Михаила Архангела» предложений — не преминет доложить вам об этом.

И, обернувшись внезапно к Глазову, Витте спросил мягко:

— Не так ли, полковник? Вы ж порядку служите — не бунту. Или вы относитесь к числу внутренних симпатиков анархии?