Ротмистра Леонтовича сотрудник «Наговский».
Дзержинский является организатором забастовки металлистов и кожевников Варшавы. Он же выезжал в Лодзь для проведения конференции с тамошним социал-демократическим комитетом. Следствием этой конференции явилась стачка лодзинских ткачей и железнодорожников.
Руководители верхушки ППС высказываются о Дзержинском крайне враждебно, однако выражают при этом уважение к его качествам революционного организатора.
Национал-демократы говорят в том смысле, что Дзержинский, являясь русским и еврейским наймитом, подлежит уничтожению. Подобной же точки зрения придерживаются дружинники из «Союза русских людей». Есть ли контакты между двумя этими — внешне соперничающими — группами, установить не удалось.
Партия СДКПиЛ, видимо, имеет данные об угрозах в адрес Дзержинского и поэтому его охраняют два члена партии, однако это вызывает открытое неудовольствие последнего, поскольку он не верит в возможность подобного рода актов, считая их пустою угрозою.
«Наговский».
— Еще, — томно простонал Николаев, — еще поддай! Мало пару, мало!
— Кирилл Прокопыч, сил нету, мне ж вас еще ломать и ломать, — взмолился Семиулла, лучший банщик Сандунов, — глаза аж слезятся!
— Трояк накину, поддай пару ковшиков!
— О, алла, — простонал банщик, но с полатей спустился, налил горячей воды в деревянный ковш, плеснул туда имбирного кваса, поддал в топку, запахло хлебом — прогорклым, домашним, ранним, когда еще только-только завиднелись в рассветном небе тугие штопоры дымков над крышами и слоистый, снежный туман еще стоит над болотцем, и лес окутан таинственной, серо-сизою, дремучей дымкой.
— Давай по сегменту, — попросил Николаев, — кожу рви когтями.
— Это по какому такому сименту? — не понял Семиулла. — Я такого и не знаю, Кирилл Прокопыч. А непотребного я не разрешаю себе.
Сегментальный массаж Николаеву делали в Карлсбадской лечебнице «Империал» — казалось, затылок и шея налились изнутри под короткими, жесткими,
— Затылок и шею три, — прохрипел Николаев, страдавший с недельного похмелья, — чтоб кровь отошла.
— Нельзя затылок тереть, жилы могут порваться.
— Какие жилы?
— По которым кровь текет.
— Дурак, не по жилам кровь течет, а по душе. Ох, господи, послал массажиста... Три как знаешь, только чтоб отпустило меня!
Семиулла поправил свою фетровую феску, уже трижды вымоченную в ледяной воде, достал из шайки два дубовых веника, пошуршал ими над головой, потом со стоном стеганул Николаева по лопаткам, навалился на раскаленную дубовую листву растопыренными пальцами, закричал (это фасон у него был такой, господа причудливых любят), снова стеганул, теперь уже по ягодицам, а потом начал быстро-быстро обмахивать горячим паром, держа веник на расстоянии сантиметра от кожи, но не касаясь ее — в этом тоже был особый семиулловский шик, тайна, фирма.
— Хорошо, татарва! — прорыдал Николаев. — Расплачиваешься, сукин сын, за то, что моих предков в рабстве держал?!
— Мало держал, Кирилл Прокопыч, побольше б подержал — научились бы по-нашему к бабам относиться, с веревкой, а то вами ж бабы правят, вы — податливые на ласку-то.
— Мы больше на окрик податливые, на окрик да угрозу. Вы приучили, нехристи. Поясницу погрей, ноет.
— А чего я с ней делаю-то? Грею вовнутрь.
— Ты подержи, подержи веник, пар не гоняй, егозит, поту нет, испарина выходит.
— Побойтесь аллаха, Кирилл Прокопыч! Ну что вы такой сердитый?!
— Кто деньги платит — всегда сердитый.
— Так ить за удовольствие деньги отдаете. Вон, желтый утречком пришли, а сейчас разрумянились и глазенки блестят...
— Еще поддай.
— Нет. Не выдержу я больше, Кирилл Прокопыч.
— Пятерку дам, Чингисхан проклятущий.
