— Ничего подобного. Жильцы слышали, как к ней пришел кто-то около двух.
— Но жильцы не слыхали ни криков, ни звона разбиваемого стекла, господин Штыков.
— Ей могли вогнать в рот кляп.
— Зачем загонять кляп в рот покойнику? — тихо спросил Дзержинский, подавшись навстречу Штыкову. — Актриса умерла от разрыва сердца от одиннадцати до двенадцати ночи.
— Факты?
Дзержинский откинулся на спинку стула, медленно открыл портфель, протянул редактору заключение доктора Лапова.
— Так это же Микульска!
— Микульска.
— Страшное дело, — сказал Штыков задумчиво.
— Оно станет до конца страшным, когда охранка напечатает в одной из газет, где сидят ее люди, заявление о том, что убили Микульску социал-демократы. — Дзержинский заметил, что Штыков собирается возразить ему, добавил резко: — Не надо спорить. Это случится на днях. И это даст повод к массовым арестам в социал-демократической среде. Вот я и хочу задать вам вопрос: ежели аресты начнутся, вы готовы опубликовать материал о гибели Стефании Микульской или вам будет удобнее писать о некоей «известной актрисе»?
— Я буду печатать материал именно о Микульской, господин Доманский.
— Даже коли я скажу вам, что человеком, оказавшим ей протекцию в получении варшавского бенефиса, был полковник Попов?
Штыков взбросил пенсне:
— Вы это серьезно?
— Это я совершенно серьезно, господин Штыков.
— Факты?
Письмо Турчанинова на этот раз Дзержинский с собою не взял — это решающий козырь, там написано
— Если вы решитесь
— Но вы понимаете, что цензура такой материал не пропустит?
— Тогда вернемся к началу нашего разговора, господин Штыков: можете напечатать материал такого рода о трагическом событии, приключившемся в некоем иностранном государстве?
— Не надо, ногами-то не топчите. — Штыков взял со стола газетную полосу, протянул Дзержинскому. — В Петербурге этот материал еще можно печатать, а наш цензурный комитет рубит, вытаскивает из номера, грозит арестом... Поглядите, занятно, а я пока соберу людей, надо обсудить ваше предложение.
— Если можно, господин Штыков, — ответил Дзержинский, разглаживая рукой полосу, — не собирайте людей. Примите бремя контакта со мною на себя, зачем подводить других?
— Тогда я должен отлучиться...
— Я, коли разрешите, подожду вас здесь.
— Конечно, конечно, только вы, может, опасаетесь?
Дзержинский удивился:
— Чего?
— Мне казалось, что люди вашего круга подозрительны...
— «Подозрительны» не то слово, господин Штыков. Мы обязаны быть внимательными, бдительными, говоря точнее, но наши отношения с людьми строятся на доверии. Я верю мнению господина Варшавского, он отозвался о вас как о человеке порядочном, мне этого достаточно...
— Спасибо, — сказал Штыков, поднимаясь. — Весьма польщен. Я вернусь через десять минут.
Дзержинский проводил взглядом сутулую редакторову спину, углубился в чтение статьи:
