Горение. Книга 2 полностью

— Значит, под Тимирязева подкатывается Гучков со своими нехристями... Значит, они Тимирязева тащить намерены. Что ж, будем ломать ноги Тимирязеву — и к Витте близок, и Милюковым назван. Как только это половчее сделать, Иван Федорович?

Тот, пожав плечами, спросил:

— Это правда, что Рачковский пытается вербовать Гапона?

— Он уж в Париже им завербован, сейчас Медникову передан, — ответил Дурново раздраженно.

— Петр Николаевич, вы меня, прошу, поймите верно, во мне неприязни к Рачковскому нет, я сердцем отходчив, но вы-то сами ему верите? Табак он вам в глаза сыплет? Он ведь расписывать умеет, что твой Гоголь...

— Рапорты Гапона из Парижа у меня в столе, дело верное.

— Тогда я спокоен, Петр Николаевич, тогда слава богу... Пусть Рачковский увидится с Гапоном и предложит ему склонить к сотрудничеству эсеровского боевика, своего друга Рутенберга...

— А при чем здесь Тимирязев?

— Так ведь Рутенберг не согласится, Петр Николаевич. И про Гапона пойдет слава, что он — подметка, наш человек, среди рабочих провокаторствует... А я через журналиста Митюгинского доведу до сведения Сергея Юльевича идею поляка Сигизмунда Вольнаровского про управляемые союзы рабочих. А Витте это дело переправит к Тимирязеву — не вам же... А я уж позабочусь о скандале в газетах. Вот и конец Тимирязеву... Только...

— Что «только»? — напрягся Дурново. — Дело в высшей мере деликатное, я вообще о нем знать не знаю и ведать не ведаю...

— И я о том, Петр Николаевич. Журналистам придется платить, иначе их Рубинштейн на корню перекупит.

— Сколько?

— Не менее полутора тысяч, ваше высокопревосходительство...

Получил из фонда безотчетную тысячу; комбинация завертелась.

Утром, перед отъездом на конференцию в Пулавы, Дзержинский повторил Уншлихту:

— Я вернусь завтра, хорошо бы, Юзеф, если б ты к тому времени организовал отъезд Микульской. Что-то у меня очень неспокойно на сердце. Еще одно смущает: как бы наши товарищи из Праги не пошли к Софье Тшедецкой — они тогда наверняка притащат филеров к себе, за Вислу.

— Софья уничтожила всю нелегальщину, я не думаю, что ей грозит арест: все-таки охранке теперь надо выходить на суд с уликами.

Дзержинский посмотрел на Уншлихта удивленно:

— Я понимаю, ты устал, но только нам никак нельзя обольщаться, это самое страшное для ответственного партийца.

— Разве есть безответственные?

Дзержинский оторвался от заметок, лицо его осветилось улыбкой, как всегда внезапной:

— А говорил, что не можешь выступать на диспутах?! Экая четкость возражения!.. Что же касается безответственных партийцев, то они возможны, более того, они нам с тобою прекрасно известны. Другое дело, ты прав, в этом словосочетании заложено противоречие. Но жизнь — хотим мы того или нет — над филологией, не наоборот. Партиец, то есть политик, ответствен по-настоящему тогда лишь, когда он служит идее, а не хватается руками за парламентское кресло. Нынешняя российская политика — политика удержания кресел. Какая уж тут ответственность? Да и перед кем? Коли б выбирали, а у нас пальцем тыкают... Кто государыне угоден — тот и министр, кто слаще льстит — тот и сенатор, кто громче славословит — тот генерал и гофмейстер. Так что по поводу улик для суда — не надо, Юзеф... Не поддавайся иллюзиям — опасно. Я бы рекомендовал Софье скрыться на какое-то время. А Микульской объясним всю сложность ее положения. Она, мне сдается, не понимает этого... Жаль — талантлива и человек честный, счастья только лишена...

По поручению Уншлихта, отвечавшего за подпольные группы народной милиции, к Микульской отправился сапожник Ян Бах. Выбор остановили на нем оттого, что он ни разу еще не был задержан полицией, тачал сапоги для света, прожил два года в Берлине, посещал там рабочие курсы и мечтал более всего организовать в Варшаве Народный дом, чтобы можно было там оторвать рабочих от водки, костела и шашек, приобщить к спектаклю, к музыке Монюшко, к стихам Мицкевича, Пушкина и Словацкого. С его кандидатурой Дзержинский согласился: «Он хорошо со мною спорил у кожевников, не закрывался, честно возражал, видно — крутой парень».

Перед тем как отправить Баха в кабарет, Уншлихт объяснил:

— Ян, на разговор у тебя с нею — минут пять, не больше. Очень может быть, что за нею и там смотрят, в кабарете. Что-то уж очень ее опекают, даже ночью пост возле дома держат. Сразу же, как подойдешь к ней, скажи: «Я ваш сапожник, если будут мною интересоваться, зовут Ян, пришел по вызову, узнали про меня от вашей подруги Хеленки Зворыкиной». А потом объясни ей наш план. Понял?

...Ян прошел по темному залу, в котором пахло особой театральной пылью, завороженно глядя на слабо освещенный провал голой сцены. Он никогда не думал, что сцена может быть такой уродливой — кирпичная стена, канаты, сваленные куски фанеры, унылая фигура старика с трубкой в углу бескровного синего рта.

— Вам кого, милостивый государь? — спросил старик. — Вы не из труппы?

— Меня вызвала пани Микульска...

— Пани Микульска? Зачем?

— Она знает... Как к ней пройти?