- Это, Митя, - ты; мы за это тебя так любим, а вот Сигизмунд все одним глазом в Варшаву глядит, польскую выгоду в левый угол ставит.
- Было бы противоестественно, если б вы ставили в левый угол интересы Польши, не правда ли? Чего ж вы от меня требуете?
- Он требовать не умеет, - сказал Родзянко. - Александр Иванович, как истинный англофил, только выносит на всеобщее обозрение. Его волнует, дорогой Сигизмунд, судьба его вложений в лодзинские мануфактуры и моих - в сахаропромышленность Петроковской губернии: гляди, отложитесь от России, что мне тогда, к Мите в ножки падать? Помоги, мол, через своих кровососов ротшильдов вернуть капитал?
Вольнаровский пожал плечами:
- Наведите порядок в России - тогда и нам будет легче, У нас есть силы, которые смогут повернуть общество к идее вечного единения с Петербургом, один Дмовский с Тышкевичем чего стоят...
Николаев м а х н у л аперитив вместе с ягодкой, косточку обсосал, вытолкнул языком на стеклянный поднос:
- Ничего ваш Тышкевич с Дмовским не стоят, Сигизмунд, не обижайтесь за правду.
- Тышкевич - нет, пустое место, - согласился Рубинштейн, - а Дмовский человек с весом.
- Кто взвешивал? - спросил Николаев. - Банкирский дом Розенблюма и Гирша, Митенька? Твои взвешивают и гвалт поднимают, оттого что Дмовский с ними мацу хрустит!
- Розенблюм и Гирш на нас сориентированы, - заметил Родзянко, - они связаны с нашими интересами, Кирилл Прокофьевич.
- Это он шутит так, - пояснил Рубинштейн Сигизмунду. - А кто ж, Кирилл, по-вашему, в е с и т в Привислинском крае?
Николаев поморщился:
- Зачем пальцем в глаз тыкать? Почему "Привислинский край"? Ну хорошо, Сигизмунд наш друг, он поймет, он делом живет, а не национальными химерами, а мы в газетах поляков "Привислинским краем" дразним, вместо того чтобы "Царство Польское" с прописных букв употреблять... А весят там другие силы, и во главе их стоят...
- Пилсудский и Василевский? - вопрошающе подсказал Вольнаровский.
Гучков отрицательно покачал головой:
- Нет, Пилсудский шпионствовал против России, продавал микадо военные планы, этим брезгуют в порядочном обществе.
- Там Люксембург и Дзержинский - личности, - сказал Николаев.
- Какой Люксембург? - удивился Рубинштейн. - Максимилиан Эдуардович? Директор банка?
- Его сестра. Розалия Эдуардовна... А Дзержинского я деньгами на их газету ссужал - невероятного колорита человек, громадного обаяния...
Гучков посмотрел на часы.
- Друзья, минут через десять к нам приедет Василий Иванович Тимирязев, подождем, а? Или невмоготу? Супчик у нас легкий, тертая цветная капуста со спаржей. Подождем министра?
- Он, наверное, запоздает, - сказал Рубинштейн. - Витте проводит сегодня кабинет.
- Что-нибудь интересное? - спросил Родзянко.
- Защищать будет министра юстиции. Валят бедного Манухина, очень Дурново против него резок, обвиняет в бездеятельности, - ответил Рубинштейн. - Требует от Манухина жестких законов, а тот боится дать.
- Это тебе сообщает Мануйлов-Манусевич? - поинтересовался Гучков.
- Да.
- Скользкий он человек, - заметил Николаев. - И сразу взятку просит. Сначала в кабинет рука влазит, а уж потом этот самый Мануйлов-Манусевич появляется.
- Что скользкий - не велика беда. Главное - не очень знающий, - добавил Гучков. - Дурново - вторая скрипка. Главная пружина - Трепов. Он требует от юстиции крови, а Манухин не дурак, он дальше смотрит, Дурново перед собой выставляет: ты, мол, стреляй, а сам хочет жить по новому закону. Родзянко посмеялся:
- Благими намерениями дорога в ад вымощена, Александр Иванович, России до законности семь верст до небес и все лесом! Конечно, в наше трудное анархическое время уповать на министерство юстиции смешно и недальновидно. Сейчас главный удар на себя должен принять Дурново, крамолу надо искоренить решительно и жестоко, страх должен быть посеян крепкою рукою, а уж потом на ниве п а м я т и об этом можно дать простор юстиции, гласности и всему прочему, столь угодному нашим партнерам на Западе.
- Беззаконие необратимо, - заметил Николаев. - Я боюсь, Михал Владимирович, как бы эта палка снова по нашим шеям не прошлась. Приказные от полиции - люди увлекающиеся, получив неограниченную власть, снова захотят диктовать те условия, на которых нам следует вести дело с нашими рабочими, Гужон это верно унюхал.
- Это хорошо, что вы смотрите вперед, Кирилл Прокопьевич, - не согласился Родзянко, - но нельзя перепрыгивать через условия сегодняшнего дня. Пока революция полыхает в несчастной стране, пока помещики страшатся жить в имениях, а вам, заводчикам, приходится вступать в унизительные переговоры с рабочими делегациями, преждевременно думать о возможном рецидиве полицейского всевластия. Да и государь, я думаю, понял, что без поддержки нашей партии ему трудно будет править империей, все-таки не кто-нибудь, а мы держим в руках железные дороги и оружейные заводы.
...Тимирязев вошел в зал по-министерски, степенно, трижды расцеловался с Гучковым, обнялся с Николаевым, крепко пожал руки Родзянко, Рубинштейну и Вольнаровскому.
