Потом мы переехали в Париж. Одному из товарищей пришла мысль пойти с Гапоном к Жоресу, Вальяну, Клемансо. Гапон охотно согласился. Я был против этого. Знал уж его и опасался, что хождение по знаменитостям скверно на него повлияет, во всяком случае, отвлечет от дела. Но скоро я должен был уехать из Парижа на несколько дней.
За время моего отсутствия он успел побывать у Жореса и Вальяна и условиться о свидании с Клемансо.
- Знаешь, кто такой Вальян? - спросил Гапон, рассказывая мне об этих свиданиях.
- Конечно, знаю.
- "У вас большой ум и великое сердце..." - сказал он мне на прощание. Так и сказал: "большой ум и великое сердце". И трясет руку. Оба, и Жорес и Вальян, были страшно рады повидаться и поговорить со мной. Они сказали, что это для них большая честь.
Гапон засмеялся мелким, нервным смехом.
- Я спросил Жореса, могут ли меня арестовать в Париже. Он поднял кулаки, раскричался. Сказал, что в с е р а з о б ь е т, если меня арестуют.
А утром, в день свидания с Клемансо, Гапон пережил сам и устроил другим непристойную драму: ему, видите ли, купили рубашку с гладкой, а не с гофрированной грудью. У него к этому времени вкус к одежде стал уже утонченным...
...Мне надо было вернуться в Женеву. Гапон отправился вместе со мной.
Мы приехали с ранним утренним поездом, молча шли по пустым еще улицам. На рю Каретер Гапон отстал от меня. Я обернулся. Он стоял, застыв у витрины писчебумажного магазина, очарованный, не в состоянии оторваться от своего портрета на почтовой открытке. Я не мешал ему. Не мог мешать, - так поразил меня его вид: он впервые наткнулся на конкретное доказательство своей популярности, "даже за границей". Несколько минут мы простояли так: он - глядя на свой портрет, я - на него.
Неслыханные, совершенно неперевариваемые для него гонорары за его рукописи, фантастические сказки о нем печати, разные иностранные "знаменитости" (вплоть до английской принцессы), добивавшиеся посмотреть на него, проинтервьюировать его, поклонение в "колониях"; даже расклеенные на улицах плакаты о театральных и балаганных представлениях с громадными надписями "Гапон"; сами эти представления, на которых он присутствовал, - все кружило ему голову, все говорило ему, что он может быть только "вождем" революции и ни в каком случае - простым членом революционной партии.
Большое влияние на него оказало еще следующее обстоятельство. Посланная в Петербург по личному его делу госпожа X. вернулась и сообщила ему, что встретила пасху в обществе "его" рабочих гапоновцев, что рабочие его помнят, никогда не забудут и хотят устроить подписку, чтоб поставить ему памятник.
- При жизни, - добавил Гапон, рассказывая мне позже в Лондоне про это. Как никому!
Узнав об этом, он немедленно отправил в Петербург к рабочим "комиссара" с требованием прислать ему формальные полномочия быть их представителем и устраивать все их дела. Выписал себе за границу рабочего Петрова, на которого мог, как рассчитывал, во всем положиться.
...Около 20 мая 1905 года я вернулся из России в Париж. Мне поручили поехать в Лондон. Там я встретился с Гапоном.
Он обрадовался моему приезду: радовался тому, что я ускользнул от ареста на границе. Рассказывал о планах, сводившихся к восклицанию: "Ты увидишь, что я сделаю!" Но дольше и подробнее всего рассказывал о памятнике, который рабочие собираются поставить ему "при жизни - как никому"; о его бюсте, "поставленном в здешнем лондонском музее" и "в Париже тоже". (Это над ним подшутил, должно быть, кто-то.) Рассказывал о том, что за каждое написанное им "слово", по его "расчету", выходит "по двадцати копеек". Рассказывал о деньгах и оружии, которые у него имеются. Приглашал меня "оставить эсеров" и работать вместе с ним.
Потом я снова уехал в Россию. До меня дошли слухи, что Гапон перебрался в Финляндию.
- Был у вас в России Гапон, теперь вам нужен Наполеон! - сказал однажды Гапону наивный, восторженный Кок (известный капитан финляндской Красной гвардии).
- А почем вы знаете, может, я буду и Наполеоном! - срезал его совершенно серьезно Гапон.
Финны прятали Гапона, ухаживали за ним. Но, по их словам, он в это время совсем не походил на Наполеона. Он очень волновался, боялся быть арестованным, а главное - "повешенным".
Я встретился с ним снова в ноябре 1905 года, уже после октябрьского манифеста и амнистии.
Первый раз мы увиделись в Вольно-экономическом обществе, во время заседания Совета рабочих депутатов. В боковой, примыкавшей к общему залу комнате, в темноте, умостившись на книжных тюках, мы вспоминали Кровавое воскресенье и все прошедшее после него, говорили о текущем движении и руководителях его, говорили о личных наших делах.
К моему удивлению, Гапон попросил использовать мои связи, чтобы исхлопотать ему амнистию.
Я возражал, что ему, с его прошлым, неприлично х о д а т а й с т в о в а т ь перед правительством о своей амнистии. Я предлагал ему стать, как революционеру, под защиту революции, бывшей в то время еще победительницей, а не побежденной.
