– Можем заиграться, – ответил Веженский. – Обидно будет, если нас ототрут. Педалируйте на «опасность не удержать», – повторил он. – Пусть он поймет. Все-таки великий князь мне кажется человеком здравомыслящим и способным к действиям. Ему может грозить удар от обжорства, но паралич воли ему не угрожает: по-моему, он единственный живчик во всем романовском семействе.
Николай Николаевич принял Половского под вечер, поднявшись после дневного сна: вчера гонял кабанов, простыл на ветру, вечером выпил водки с перцем, согрелся было, но утром почувствовал слабость и оставался в кровати, читая Плутарха. Домашний врач Свинолобов сделал массаж, рвал кожу спины сухими пальцами, пыхтел, словно кость вправлял, велел к обеду подать горячих щей с укропом, разварной картошки, икры и горячего клюквенного грогу. Потом укутал Николая Николаевича двумя одеялами и закрыл окна тяжелыми гардинами, чтобы свет не тревожил глаз.
Проснувшись в шесть часов, великий князь легко встал с кровати, Свинолобову велел сказать благодарность – выздоровел, и отправился в кабинет.
Выслушав Половского, Николай Николаевич заметил хмуро:
– Не ко мне пришли, генерал. Великий князь Владимир Александрович сейчас решает судьбу в Петербурге. Я – не у дел, я – генеральный инспектор кавалерии, я лошадьми озабочен – не жизнью империи.
– Вы внук Николая Первого, ваше высочество, в вас – линия.
– Нет, нет, – повторил Николай Николаевич, – не ко мне. Сами они начинали – самим и расхлебывать кашу. Я был против войны с япошатами. Меня не послушали. Я был против либеральных штучек безумных земцев. Мне не вняли.
– Ваше высочество, болезнь зашла так далеко, что возникла реальная опасность: не удержать.
– Их забота. Не моя.
Отпустив Половского, великий князь задумчиво поглядел ему вслед и заметил адъютанту:
– Хоть и умен, а не понимает: «чем хуже – тем лучше». Вызовите генерала Трепова. И пусть найдут месье Филиппа – послушаем его; ясновидцам верю больше, чем военным, которые страшатся «не удержать»…
– Ваше высочество, положение в столице действительно весьма серьезно, – решился заметить адъютант, – генерал Половский сказал правду.
– Если б я ему не верил – не стал принимать. Говорить вы все горазды, а что делать? Что?
…Граф Балашов проверил, заперта ли дверь громадного кабинета, достал из портфеля только что полученные особым способом социал-демократические газеты и принялся читать статьи Плеханова, Ленина и Мартова.
Внимательно и цепко прочитав статьи, Балашов бросил газеты в камин и долго смотрел, как пламя крутило бумагу в черный пепел, казавшийся раскаленным, сине-красным, прежде чем превратиться в черное, крошащееся ничто. Потом, побродив по кабинету, задержавшись перед пальмой возле дивана – не поливали ночью, сукины дети! – потрогав сухими и сильными пальцами корешки книг, Балашов стремительно сорвал с вешалки доху, отпер дверь и крикнул в приемную:
– Рысаков к подъезду!
Сначала он нанес визит товарищу министра иностранных дел Сазонову, получил от него последние данные о положении на парижской и лондонской биржах, о настроении в здешних посольствах; затем встретился со швейцарским посланником и высказал соображения по поводу будущего России, предложив осведомить друзей, что, видимо, сейчас целесообразно играть на понижение курса русских бумаг, дабы сделать Царское Село более сговорчивым; попросил найти месье Филиппа, ясновидца, близкого к великому князю Николаю Николаевичу, и проинструктировать его, чтобы будущее он увидел соответствующим образом, наиболее выгодным людям европейского духа, а уж после этих двух визитов отправился в Зимний, к генералу Трепову.
Тот принял Балашова незамедлительно: и знатного рода, и богат, и газету корректно ведет. Посетовав на мерзавцев анархистов, повздыхав об несчастных обманутых фабричных, поинтересовался, как и что о нем думают щелкоперы, приготовился слушать графа.
– Ваше высокопревосходительство, – сказал Балашов, – я задержал статью, которая, при всей ее внешней аполитичности, тем не менее взрывоопасна: это о положении в нашей промышленности – с цифрами и статистическими данными.
– А чего промышленность? – заметил Трепов. – На то она и промышленность, чтобы вверх и вниз скакать, живая она, вот и неурядит…
– Ваше высокопревосходительство, – настойчиво повторил Балашов, – дело не в живости промышленного организма. Дело в том, кто им управляет. Бунтовщиков подавить можно – на то есть сила и оружие. А дальше? Покуда мы не пустим к государю промышленников, покуда мы не сделаем их приближенными друзьями трона, покуда не дадим им права решать – бунты будут продолжаться. Промышленники требуют свободы рук – дайте им свободу рук, богом молю – дайте! Пусть открыто говорят о своем деле, а наше выполняют. Иначе – плохо будет.
– Ишь, – засмеялся Трепов несмеющимися глазами, – куда повело! Это что ж – отдать надо? Наше право им отдать?
От генерала Трепова, не заехав даже передохнуть, Балашов отправился к доктору Ипатьеву – там ждали.
