Руки были не «какие-то». Руки были Прухняка и Генриха, которые и привезли Антонова-Овсеенко туда, где ему не грозила смерть, к друзьям привезли, к польским товарищам: всем делом руководил Дзержинский, предложив операцию по спасению русского социал-демократа зашифровать кодовым, непонятным словечком – «мероприятие». «ЦК СДКПиЛ, Берлин. Для Здислава Ледера. Прежде всею я хочу Вам написать по следующему вопросу: было бы абсурдом, если бы Вы вздумали зарабатывать в настоящее время на свое существование. Не обижайтесь на меня, но партия должна давать Вам на жизнь. Вам могло бы быть совестно, если бы Вы не были революционером, если бы Вы вели революционную работу по найму, если бы Ваша работа, Вы и Ваше время не были нужны партии, или же если бы Вы были рантье. Не хочу об этом распространяться, но Вы должны согласиться на это, Вы должны иметь совершенно свободное время и быть независимым. Следовательно, мы будем Вам отсюда посылать деньги. А теперь о наших потребностях и о состоянии работы – страшный, прямо отчаянный недостаток литературы. События требуют быстроты. Силой событий мы вынуждены ослабить контроль Главного правления над местными изданиями. Будучи вечно „на помочах“, местная работа развиваться не может. Мы не должны бояться отклонений! Там их нет, где нет жизни. Присланную Вами прокламацию Адольфа Барского мы не можем издать – она не годится. Он силится доказать, что без политической свободы не может быть успешной экономической борьбы, – это вещь известная сегодня уже каждому ребенку. Об этом говорилось и в пользу этого агитировали 20 лет тому назад. Сейчас идет речь совсем о другом: разъяснить, что теперешняя забастовка – это начало революции, что она имела колоссальное политическое значение и какое именно, что это не поражение, а начало борьбы, нужно разъяснить значение текущего момента, что только организация в самостоятельную социал-демократическую партию гарантирует пролетариату такую свободу, которая даст ему возможность вести борьбу дальше – вплоть до социализма (о социализме в прокламации Адольфа нет ни одного слова), что политическая свобода для нас – средство к цели, средство необходимое (это обязательно нужно упомянуть ввиду революционизирования других слоев и все громче раздающихся призывов к единению). Пришлите такую рукопись как можно скорее. Призывайте в ней к настойчивости и выдержке. И тон не должен быть менторским, как в прокламации Адольфа, – такой тон раздражает рабочего. Он партию отождествляет с собой – не следует говорить: „делайте“, „вы должны“! Так надлежит говорить к „обществу“, а не к пролетариату! Как я Вам писал, мне удалось также организовать русскую группу СДПиЛ. Состоит эта группа из четырех, толковых и энергичных людей. Задачи: политическое самообразование и приобретение навыков практической работы, агитация и организация среди русских рабочих и интеллигенции, материальная и техническая помощь. Они издают гектографированные перепечатки из „Искры“ и бюллетени о событиях по-русски. Из этой группы мы будем черпать силы для работы в армии. О работе среди интеллигенции хорошо не знаю. Уже было одно собрание пропагандистского кружка молодежи. Анархист из правления и вообще из организации совсем ушел. Мимеограф мы у них отняли. Вообще среди интеллигенции можно было бы много сделать – нет инициативного парня. Связи есть, но нет человека, который бы их объединил. Там хотят с 1 мая начать выступление (кстати, и в Варшаве и, пожалуй, во всей Польше в массах возлагают большие надежды на 1 мая). Кончаю – уже четыре часа – а завтра (собственно говоря, сегодня) я должен встать в 8 часов. Ну, будьте здоровы, обнимаю Вас крепко. Ваш Юзеф».
Профессор Красовский, написавший уже несколько статей для «Червоного Штандара», нашел Дзержинского через канал связи, ставший – в определенной мере – обычным для них, через Софью Тшедецкую.
– Очень, очень взволнован старик, – сказала Софья. – Просил непременно повидать его.
У Красовского был назавтра же.
– Слушайте, пан Юзеф, – сразу же начал Красовский, – вам необходимо пойти на лекцию Тимашева.
– Отчего так категорично?
– Оттого что паллиатив правды страшнее открытой лжи.
– Кто этот Тимашев?
– Историк. Он приехал из Москвы, студенты на него валом валят. Он собирает гром оваций, он критикует государя справа, сильно причем критикует. Я ответить ему не умею, – Красовский положил старческую, трясущуюся руку на исписанные листки бумаги. – Видите, измазал десяток страниц, но чувствую – не то, слабо, многословно, все не так! Стар, пан Юзеф, стар. Я стал очень старым человеком, я ощущаю время, а это – тревожный симптом.
– Не позволите взглянуть, что написали?
– Нет. – Профессор вздохнул. – Трудно признаваться в собственном бессилии. Самому себе – еще куда ни шло, а другим…
– Вы написали для нас прекрасную статью о лодзинской забастовке.
– Э… Надо было писать в десять раз острее и в пять раз короче.
– Где выступает Тимашев?
