Однако таинственность вида месье Филипп сохранял, и пальцами сукно продолжал трогать во время беседы августейшей особы с приближенным другом, и на вопрос Николая Николаевича отвечал быстро, стараясь вести себя так, как это угодно жителям северной столицы, чтобы слышали то, что хотят слышать, но чтоб и в пальцах дрожь, в теле – озноб, а главное – в глазах уголья.
– Велик – не велик, кровь чужая – другой земле служить будет, кревэн, сильней, истовей, страх потери, потеря страха. Всё рядом. Вижу мягкое, под мягким – сила, а под силой мощь, не все видное – видно, а чувствовать – пальцами, кончиками, тре воли, слабо, еще слабее, а нажать! А если нажимать краусон?! Больно, больно, гной ушел, рана опала, желтая кожица пор ля скальпель, авек, авек, вон! Прочь!
Николай Николаевич поднялся, отошел к маленькому зеркальному серванту, долго смотрел на лицо свое, которое было сейчас красно-голубым, пятнистым, потому что ломалось и рвалось в хрустале, подаренном Вильгельмом на крестины Анне, племяннице: стекло, за стеклом хрусталь, в хрустале куски лица, ох, ужас-то, будто бомбой порвало…
Великий князь крепко взял лицо большой мясистой пятерней, словно собирая со стола апельсиновые корки, сжал, ощутил себя, закрыл глаза, обернулся резко, сказал ясновидцу:
– Иди. Спасибо.
Трепову повелел остаться.
…Государь слушал Николая Николаевича, казалось, внимательно, но взгляд его то и дело замирал. Трепов заметил: в том месте, где небо сливалось с серой сталью Финского залива.
– Петербург я удержу, – продолжал Трепов, – Петербург будет цатаделью, Ваше Величество.
Государь чуть улыбнулся, вспомнив рассказы бабушки об Аракчееве: тоже ведь был в словах дурак и напыщен, но верен, как пес. Отдай таких, приблизь эстетов, которые «цатадель» и не поймут – конец династии. Простое обязано служить сложному, оно, простое, благодарно за доверие, и служба для такого рода простого – в обычную, тихую радость, а не в рассуждения по поводу будущего. Нет будущего, коли нельзя его ощутить или пощупать; настоящее есть – оно и обязано стать будущим.
– А Москву? – спросил государь. – В Москве стреляют. В Москве Кремль, это – сердце.
– Киев – матерь городов русских, – сердито обмолвился Николай Николаевич, – а Варшава – европейское предместье: там тоже вот-вот баррикады начнут строить…
– Хорошо, – сказал государь, – пусть войдет Витте.
Граф был лицом устал, под умными и все примечающими глазами залегли дряблые мешки, рот сжат в жестокую и требовательную щель – варяг, сволочь, пригласили когда-то на свою голову, а как теперь без них?!
– Мне кажется, – неожиданно для всех мягко улыбнувшись, сказал государь, – что на том месте, где сливаются небеса и хляби, сидят белые лебеди, хотя время их пролета отошло. Чайки. Обычные чайки. Свидетельство постоянного человеческого желания мечтать. Итак, граф, я с радостию вижу вас в Царском Селе и жду доклада.
– Ваше Величество, я благодарен за ту любезную милость, которой вы удостоили меня, но, право, не время сейчас искать иной путь, кроме как путь немедленной и безусловной военной диктатуры – иначе не удержать Россию.
– Мы не вправе позволить себе непоследовательность, – возразил государь. – Народу были обещаны конституционные послабления, Булыгин работал над этим, и мы дадим подданным те свободы, которые целесообразны и допустимы.
– Государь, – твердо возразил Витте, – Россия возблагодарила бы вас за этот акт, полный глубочайшего прозрения, коли б была армия. Но армия в Маньчжурии, на Дальнем Востоке, в Сибири, и движение ее к столицам медленно. Даровать свободу без штыка в России нельзя: чернь не готова к парламентаризму. Лишь военная диктатура может спасти трон.
– Трон в спасении не нуждается, – резко возразил великий князь, – трон в России незыблем был, есть и будет. В спасении нуждается спокойствие подданных.
– Значит, надо ввести военное положение в столицах, – сказал Витте, и чуть заметная улыбка тронула его синеватые, сухие губы, ибо он понимал, какова будет реакция великого князя. Он не ошибся – тот отреагировал сразу же:
– Не военное, а чрезвычайное. За военное – мне отвечай, да?! Нет уж, пусть за военное положение отвечают те, кто подталкивал Россию к анархии.
– А кто подталкивал Россию к анархии? – осведомился Витте.
Великий князь заметил молящий взгляд Трепова, полицейский, простованский, преданный, далекого смысла, и ответил примирительно:
– Безответственные смутьяны, мешающие нам с вами помогать несчастному народу.
– За чрезвычайное положение, – скрипуче ответил Витте, – прими я предложение Его Величества возглавить кабинет министров, отвечать придется мне. Именно поэтому я и прошу освободить меня от милостивого и столь лестного предложения возглавить правительство.
– Так ведь, – подал голос Трепов, – вместо диктатуры проще манифест объявить народу, царское слово до него донесть, глаза ему раскрыть!
– Он потребует тогда, – так же сухо ответил Витте, – гарантий. То есть конституции. Прав на свободы: слова, манифестаций, мысли…
