Семиулла поправил свою фетровую феску, уже трижды вымоченную в ледяной воде, достал из шайки два дубовых веника, пошуршал ими над головой, потом со стоном стеганул Николаева по лопаткам, навалился на раскаленную дубовую листву растопыренными пальцами, закричал (это фасон у него был такой, господа причудливых любят), снова стеганул, теперь уже по ягодицам, а потом начал быстро-быстро обмахивать горячим паром, держа веник на расстоянии сантиметра от кожи, но не касаясь ее
– в этом тоже был особый семиулловский шик, тайна, фирма.
– Хорошо, татарва! – прорыдал Николаев. – Расплачиваешься, сукин сын, за то, что моих предков в рабстве держал?!
– Мало держал, Кирилл Прокопыч, побольше б подержал – научились бы по-нашему к бабам относиться, с веревкой, а то вами ж бабы правят, вы
– податливые на ласку-то.
– Мы больше на окрик податливые, на окрик да угрозу. Вы приучили, нехристи. Поясницу погрей, ноет.
– А чего я с ней делаю-то? Грею вовнутрь.
– Ты подержи, подержи веник, пар не гоняй, егозит, поту нет, испарина выходит.
– Побойтесь аллаха, Кирилл Прокопыч! Ну что вы такой сердитый?!
– Кто деньги платит – всегда сердитый.
– Так ить за удовольствие деньги отдаете. Вон, желтый утречком пришли, а сейчас разрумянились и глазенки блестят…
– Еще поддай.
– Нет. Не выдержу я больше, Кирилл Прокопыч.
– Пятерку дам, Чингисхан проклятущий.
Семиулла снова спустился вниз, плеснул еще пару ковшиков, в парилке сделалось прозрачно аж – до того жарко. Налив в свою фетровую феску ушат ледяной воды, Семиулла вернулся на полати и до того исстегал Николаева, что тот лишь стонал и молил – теперь уже просительно:
– Тише ты, ирод! Тише…
– Под руку-то не говорите, – хрипел Семиулла, вымахивая веником, словно серпом на покосе, – лежите тихо.
– Жарко…
– Сами просили, небось; не я напрашивался, – прохрипел Семиулла, веники бросил на николаевский мягкий живот, скатился вниз, сунул голову под ледяную воду, стоял так с полминуты, пока в глазах просветлело, потом глянул на полати – Кирилл Прокопьевич поднимался с трудом, весь красный, распухший, с белыми губами, синеватыми ногтями и пемзовыми, желтоватыми мозолями на больших, чуть оттопыренных, пятках.
– Помоги сойти, – попросил Николаев, – сил нет.
– Может, еще попарю? – спросил Семиулла, испытывая горделивую радость оттого, что он смог открыть жизнь в этом, два еще часа тому назад полуживом, застекленевшем человеке.
– Все, хватит!
– Вас не подымешь, Кирилл Прокопыч. Может, я американа кликну?
– Нет, он пара не выносит, это только мы, русские.
– От нас к вам пришло, от татар, Кирилл Прокопыч, от моих родичей.
– От вас сифон пришел, а не парная, – кряхтел Николаев, спускаясь осторожно, чтобы не оскользнуться дрожавшей в коленках ногою.
– А вот и нехорошо это, оттого как неправда – у меня резаный, у нас все чисто, у нас видно, если подцепил, а у вас всё срам да срам, прикрываете себя плотью, стыдитесь открыться.
– Фамилию смени, – буркнул Николаев, – Фейербахом тебя буду теперь звать. Фейербах-хан.
Джон Иванович тем временем стол уже накрыл в гостевой (номер в Сандунах был трехкомнатный, с красным деревом) и, услыхав, что патрон плюхнулся в бассейн, пошел к нему со стаканом пива.
– Эй, бой, – сказал он, – поправь себя биир, выпей а литтл бит, пиво холодное. Как айс, ледяное пиво.
Николаев отрицательно покачал головой, окунулся еще раз «с головкой», вылез из бассейна и мокро прошлепал по домотканой шершавой половице в гостевую.
– Щи кипят, Джон Иваныч?
– Я не велел снимать с плиты, пока ты не выйдешь.
– Чувствовать надо было, что выхожу – за что деньги плачу?!
– За любовь платишь, ханни, за любовь. Ай лав ю, рилли, люблю, сан ов зе бич. Сейчас будут щи, босяк, джаст нау…
Джон Иванович, не укрывши срам простыней, вышел в предбанник и зычно крикнул:
– Мефодий, щи! Их сиятельство отходит!
Вернувшись, он протянул Николаеву термос с рассолом. Тот сделал два стремительных, огромных глотка, шумно задышал, откинулся на резную спинку краснодеревого, хрупкого диванчика и сонно прошептал:
– Полрюмашки хересу остуди.
Щей он выхлебал три огромных, дымных тарелки, выпил махонькую рюмочку хереса из бодег герцогов Домеков и повалился спать. Джон Иванович укрыл его пледом и заметил, как сразу же на висках воспитанника появилась быстрая жемчужная испарина.
Через два часа вернулся Семиулла из высшего разряда. На этот раз он мучал Николаева не час, как раньше, а всего минут пятнадцать: выпаривал и отшлепывал перегар из бронхов.
После этого Джон Иванович увез воспитанника в «Славянский базар», в чайную комнату. Николаев выхлестал полсамовара, переменил два раза хрусткие полотняные сорочки, превращавшиеся в тяжелые, пропитанные потом тряпки, откушал горячего калача с соленым маслом, а уж потом Джон Иванович увез его в «Метрополь» – отсыпаться.
Наутро, в восемь часов пришли парикмахер и маникюрщик. Полчаса они наводили лоск и шик – одеколоном, впрочем, Николаев себя позорить не разрешал: ценил мужской, горьковатый, с потцой, запах.
