– Вы сейчас рассказали, товарищ, настоящую корреспонденцию, – сказал Ленин. – Именно такие нам и нужны. Но писать труднее, чем говорить. Многие позволяют себе барственное отношение к труду литератора: «Разве это работа, пиши себе, да и только». Писать в газету – это профессия, трудная, ответственная. Но литератор никогда не сможет рассказать так, как рассказали вы, да и знать, видимо, этого он не может – не пустят его по миноносцу лазать… Но литератор может помочь вам, понимаете? Только поменьше общих слов вроде «эксплуататоры, слуги царизма», побольше интересных фактов. Скучная газета – никчемная газета, а газета без правды попросту вредна.
…Перрон Ленин прошел вместе с штабс-капитаном – тот сам тащил баул, бормотал под нос ругательства:
– Власть, если она не может цыкнуть, – не власть… Распустили чернь, низвергли порядок, трусы, либералы, нагайки соромятся…
Ленин шел молча, отмечая про себя множество филеров – буравили глазами пассажиров.
«Кого-то ищут, – понял Ленин. – Вылезли из нор… А может быть, что-то случилось? Кого они так старательно высматривают? »
Высматривали его, Ленина.
…Началось все позавчера днем, когда на стол председателя совета министров Витте была положена новая газета «Молодая Россия», первый ее номер со статьей Н. Ленина – «Рабочая партия и ее задачи при современном положении». Витте сначала обратил внимание лишь на подчеркнутые строки, но их было так много, этих подчеркиваний, что он прочитал всю статью целиком. Прочел – и головой затряс: не пригрезилось ли, как возможно такое?! Просмотрел еще раз, медленно, словно разглядывал запрещенное.
«Никто, даже „Новое Время“, – читал Витте, – не верит правительственной похвальбе о немедленном подавлении в зародыше всякого нового активного выступления. Никто не сомневается в том, что гигантский горючий материал, крестьянство, вспыхнет настоящим образом лишь к весне. Никто не верит тому, чтобы правительство искренне хотело созвать Думу и могло созвать ее при старой системе репрессий, волокиты, канцелярщины, бесправия и темноты… Кризис не только не разрешен, напротив, он расширен и обострен московской „победой“.
Пусть же ясно встанут перед рабочей партией ее задачи. Долой конституционные иллюзии!»
Витте отодвинул газету» от себя осторожно, долго сидел в раздумье, рисовал профили бородатых старцев на маленьких квадратиках мелованной бумаги, потом вызвал секретаря, Григория Федоровича Ракова, поинтересовался:
– Кто еще читал это?
– Все, Сергей Юльевич.
– Скрытое ликование конечно же царствует в канцелярии?
– О да…
– Давно ли вернулся этот Ленин?
– Положительно не знаю, Сергей Юльевич. Злой, видимо, социалист-революционер. Витте поморщился:
– Он социал-демократ… Ну, и что прикажете делать? Вам-то кто положил оттиск?
– Когда я пришел, газета уже лежала на моем столе.
– Со всех сторон ведь, а? Со всех сторон шпильки, – вздохнул Витте. – Потребовать ареста редактора газеты и Ленина? Этого только и ждут скандалисты из «Биржевки»…
– Не сочтете ли целесообразным, ваше высокопревосходительство, поручить мне отправить газету на благоусмотрение Петра Николаевича? – осторожно предложил Раков. – Министр внутренних дел, я убежден, предпримет свои шаги.
Витте пожал плечами:
– Понятно, что не в синод надобно отправлять… Помолотил пальцами по столу, взял красный карандаш, поставил напротив статьи огромный вопросительный знак:
– Вот эдак-то будет верно, а?
…Пусть Дурново распорядится, пусть покажет себя, а то все ездит к экс-диктатору Трепову в Царское Село и слезы льет, жалуется на его, Витте, либерализм и на безволие министра юстиции Акимова. Вот и покажите, Петр Николаевич, как надобно поступать в условиях свободы слова и печати, дарованной высочайшим манифестом семнадцатого октября! Вот и покажите, как надобно блюсти закон и корчевать смуту.
Дурново, прочитав статью Ленина, написал на полях: «Директору департамента полиции Эм. Ив. Вуичу. Н. Ленина и редактора Лесневского арестовать немедленно! » Хватит, больше терпеть не намерены, будем руки ломать – или мы им, или они нам.
Гофмейстер Эммануил Иванович Вуич был не просто знатного дворянского рода; Вуичи считались неким средоточием силы в Петербурге, силы, естественно, не решающей, но решения во многом определявшей. Старший брат Василий был женат на Софье Евреиновой – интеллигентность и богатство; Николай, сенатор, счастливо жил с дочерью покойного министра Вячеслава Константиновича Плеве – власть, знание поворотов; Александр состоял при дворе принца Евгения Максимовича Ольденбургского
– поддержка Царского Села.
Ознакомившись со статьей Ленина, гофмейстер вызвал к себе полковника Глазова.
– Глеб Витальевич, голубчик, – сказал ласково, пригласив полковника сесть, – вы мне докладывали, что по ликвидации в Варшаве склада с нелегальщиной было захвачено особенно много социал-демократических брошюр… Я запамятовал, вы называли мне фамилию наиболее читаемого публициста…
– Ленин, видимо.
– А Плеханов?
