– соц. -революционеры, анархистов – 7. Из 678 человек, арестованных ныне Отделением Охраны, 425 человек определенно «ленинистских» убеждений, 115 – считают себя принадлежащими к фракции «меньшинства». Можно со всей определенностью полагать, что выборы делегатов, происходящие сейчас в комитете РСДРП на предстоящий их съезд, никак не смогут принести победы «ленинистам» ввиду того, что они крайне ослаблены после проведенных арестов. В своей дальнейшей работе я не премину руководствоваться Вашим предписанием, смысл которого мне становится понятен с каждым днем все более и более, ибо пропагандистская работа «большинства» РСДРП имеет особо ядовитый характер. Вашего Высокоблагородия покорнейший слуга подполковник Ухов».
Попов из охранки выходил теперь редко – только домой и в тюрьму; с трудом переборов страх, который, казалось, въелся в каждую его пору, отправился на встречу с Леопольдом Ероховским. Вручив деньги на поездку в Берлин, рассказал, как должно вести себя, и предупредил о необходимости блюсти осторожность.
– А вы что словно в воду опущены? – удивился Ероховский. – Перепили вчера?
– Какое там… Работы много, устал, мой друг, невероятно устал.
– Так давайте отдохнем, я махнуть не прочь.
Попов боялся пить с людьми: после пятой рюмки – по иным-то пустяки, безделица – начиналось видение, одно и то же, до изматывающей душу тягостности одинаковое. Пил он теперь, запираясь в кабинете, вечером уже. Он весь день ждал того часа, когда можно начать, припасть сухим, потрескавшимся ртом к большой рюмке, сладко вобрать в себя горечь водки и ждать прихода Стефании.
Когда ему сказали об исчезновении Турчанинова (конечно, Сушков, змей, новость притащил на хвосте, ликовал), наступила прострация: ну и пусть все идет, как идет, ну и пусть провал за провалом.
– Что ж делать-то? – спросил у него Попов томным голосом, испытывая к себе какую-то отстраненную жалость. – Что станем делать, а?
– Ждать будем, – ответил Сушков. – Он даст о себе знать.
– А коли и его убили?
– «И его»? – удивленно переспросил Сушков. – Не понимаю. Кого еще вы имеете в виду?
– Микульску, – хохотнул Попов, чувствуя, что мысль не подчиняется ему, существует отдельно. Даже когда Сушков осторожно вышел из кабинета, ему хотелось продолжать говорить, только бы как-то заполнить осязаемую, громкую тишину.
Утром, после бессонной ночи, похмелье было особенно тягостным, голова трещала; пил черный чай, чтобы взбодриться, подумывал о кокаине, решил было взять в сыскной, у Ковалика, «для опыта», но тот, с готовностью пообещав, предупредил, что с алкоголем несовместимо, может быть «летальный исход». Попов сначала-то не придал этим его словечкам значения, думал, красуется сыщик иностранными терминами. Но потом долго, туго рассуждал, не было ли в этом особого умысла, не по его ли адресу пульнул? Как-никак дважды встречались по делу Микульской, учуял, верно, – перегаром несло за версту, усы одеколонил
– не помогало, да еще к тому Дурел от запаха.
…Ероховский поначалу о Микульской молчал, ощущалось какое-то неудобство в разговоре, будто что пролегло между ними, хотя, как обычно, зло шутил, рассказывал сплетни, бранил губернатора за излишние строгости военного положения и пил одну рюмку за другою, почти не закусывая: «Или хлестать, или жрать, или баб кохать – каждое– дело требует соло! » Но потом не удержался, лицо побледнело, только лихорадочно зажглось в глазах, спросил:
– Нашли тех, кто погубил Стефу, полковник?
– Одного – да.
– Кто таков?
– Социал-демократ, – затверженно произнес Попов.
– А причина? По какой надобности убили ее?
– Мстили.
– За что?
– Об этом еще рано, пан Леопольд. В свое время открою.
– А что за человек?
– Сапожник. Темный дегенерат.
– Сапожник?! Бах?!
Попов испуганно встрепенулся:
– А вам откуда известно?!
– Так я ж об этом сказал, Игорь Васильевич. Нет, положительно вы сегодня не в себе, неужели забыли?
– Как же, как же, помню, мой друг. – Попов заставил себя улыбнуться. – Я все помню… Только рано об этом, не надо, не будоражьте, и так тяжело – сердце разрывается от горя за ласточку нашу…
– И все же вы нынче не в себе, полковник, я по глазам вижу. Выпейте – расслабитесь.
– Я-то выпью, а вот вы в Берлине не пейте, у вас язык развязывается, когда переберете, – вспомнил Попов истинную цель своей с Ероховским встречи. – А когда переедете в Стокгольм, там вообще завяжите наглухо.
– В Стокгольм? – удивился Ероховский. – А что я там потерял?
Попов подумал, что про Стокгольм, видно, проговорился, не было в глазовской телеграмме указаний говорить про съезд.
– Это я вам тайну открыл, пан Леопольд, вы забудьте об этом. Ждет вас интереснейшее турне, массу впечатлений вынесете, увидите зверей лицом, что называется, к лицу.
«Снова лишнее несу, – понял Попов, – слова-то сами льются, будто и не мои».
– А что за звери? – не унимался Ероховский, опрокидывая одну рюмку за другой. – Какой масти?
