– Падла! – прошипел Сальников и ударил Машу, попав по плечу, отчего у нее моментально отказала рука, половина тела одеревенела, из рассеченной кожи хлынула кровь. Палка вновь взлетела кверху, Маша опять откатилась, упала на раненую руку и закричала от боли. Палка ударила ее в спину и ударилась о пол. Снизу кто-то из соседей заколотил по батарее, требуя тишины.
Валяющийся на спине Олег нащупал одну из подвесок, сбитых Сальниковым с люстры, длинный пластиковый клинок, достаточно острый и длинный, и вонзил его в бок охранника. Пластик сломался, но охранник взвыл и перекосился на один бок, что Олегу и требовалось. Он сбросил мужчину с себя и обхватил руками шею противника, сжимая ее изо всех сил.
Сальников, у которого был свой противник, снова поднял клюку, но в этот раз Маша не стала дожидаться и, лежа на спине, пнула его обеими ногами, угодив в пах и бедро, отчего Сальников, потеряв равновесие, с хриплым воплем отлетел к дверному проему и вцепился в косяки, стараясь удержаться на ногах. Бабкина клюка выпала из его руки. Корчась от боли, Сальников согнулся пополам, а потом поднял на Машу белые от злости глаза.
– Ну все, кранты тебе, – пообещал он.
Он нагнулся и стал нашаривать клюку. Кривясь от боли, Маша подняла ножницы и встала, чувствуя, что левая половина туловища ее не слушается. В свете тусклой лампы ее лицо было мертвенно-бледным, однако, если бы у Сальникова была хоть секунда, он бы поразился отразившейся на нем решимости. И в тот момент, когда он схватил клюку, Маша прыгнула и сбила Сальникова с ног. Тот с грохотом упал на спину.
– Ах ты, тварь! – заорал Сальников, брыкаясь и отбиваясь от сидящей на нем женщины. Навалившись на старика омертвевшей половиной тела, Маша вонзила ножницы ему в глаз.
Фонтан крови ударил Маше в лицо. Сальников закричал и начал отчаянно извиваться. Этот жуткий вопль пробудил тех обителей хрущевки, что мирно спали в своих постелях. Ничего страшнее Маша не слышала никогда в своей жизни, но в тот момент ей хотелось только одного: заставить несостоявшегося убийцу замолчать. Она навалилась на ножницы всем телом, и те вошли в глазницу старика по крепежный гвоздь. Сальников дернулся и затих, обмякнув, как тряпичная кукла. Кровь текла из его головы и впитывалась в домотканый коврик, окрашивая его в бурый цвет. Маша сползла с мертвеца, повалилась на бок и застонала от боли. Все ее естество превратилось в пульсирующий комок боли, а каждый вдох отдавался в груди до самого позвоночника. Омертвевшая рука была красной от крови, своей и чужой. Взбудораженная ночным шумом пятиэтажка вновь затихла, погружаясь в сон. Никому не пришло в голову пойти и проверить, что происходит, и лишь где-то на верхнем этаже бдительная соседка вызвала полицию, но, пока объясняла, что происходит, шум стих. Теперь она слышала лишь шум проезжающих на соседней улице машин, звук ветра в деревьях да гул спускаемой каким-то полуночником воды этажом выше. Лежа на полу, избитая Маша слышала тиканье старых часов и опасный шорох приближающихся шагов.
– Вставай, – грубо сказал Олег и рванул ее за больную руку. Маше было так больно, что она не нашла в себе сил даже на вскрик. – Надо валить, пока менты не приехали, мало ли…
Она обернулась и поглядела в гостиную, наткнувшись на стеклянный взгляд охранника, лежащего на полу с неестественно вывернутой шеей.
– Ну? – прошипел Олег. – Бери все, что нужно, и пошли!
– Мне… – ответила Маша и обвела взглядом разоренную квартиру. – Мне ничего тут не нужно.
– Ну о’кей, – сказал Олег и потащил ее к выходу. На сей раз Маша не оказала ни малейшего сопротивления, почти повиснув на муже. Олег выволок ее на улицу и торопливо усадил в машину, пристегнул к креслу и, перед тем как тронуться с места, внимательно посмотрел ей в глаза.
– Ты как? – спросил он неожиданно заботливым тоном и поцеловал в холодные распухшие губы, чувствуя их горькую соль, а Маша, не в силах сдерживаться, не ответила на поцелуй и разрыдалась, осознав, что все было зря. Клетка, из которой она вырвалась, снова захлопнулась, и что теперь ее, совершенно уничтоженную, ждало впереди, было непонятно. Она плакала без перерыва, пока они ехали по пустому Новосибирску, и ее нытье бесконечно раздражало Олега, который пытался крепиться, одновременно собирая в строгую линию губы, расползающиеся в улыбке. В его багажнике лежали деньги, денежки, деньжищи, спасительная таблетка для кредиторов, пусть не для всех, но самые надоедливые получили бы свое, и теперь он был готов боготворить идиотку-жену, что невольно стала его спасительницей. Все было бы прекрасно, если бы она еще и заткнулась!
– Золотце ты мое, ну, хватит, – успокаивал ее Олег фальшиво бодрым тоном. – Ну, все, все… Все кончилось…
– Еще не все, – прошептала Маша. Сосредоточенный на дороге Олег не расслышал и потому повернулся к ней.
– Что? – спросил он, и в его тоне послышались привычные грозные ноты. Чувствуя, как ее грудь разрывается от боли, Маша предпочла не ответить.
