— Нет, я на всякий случай. Мало ли. А то я вовсе неграмотный. Помните, на руднике как высказался? — и закрыл глаза. До сих пор переживал этот веснушчатый застенчивый паренек свою первую незадачливую речь.
Вере захотелось сказать что-то бодрящее, сильное, чтобы ему стало лучше от этого, веселее и легче.
— Теперь все в твоих руках, Андрюша. Добьем Каледина, вернемся в Питер, учиться будешь. Сначала в школу пойдешь, а потом, глядишь, инженером станешь. Как? Станешь? — спросила она.
— Учителем, учителем буду, — прошептал, приподнимаясь на локтях, Санюк. В его глазах светилась радость. Он верил. И она верила. Конечно, будет. Конечно!
Под утро Вера забылась хрупким, как первый ледок, сном. Спала — и все время сверлило неясное беспокойство, словно она что-то сделала не так, как надо, о чем-то важном забыла. Очнулась ото сна и сразу вспомнила: Аксенов! Почему она забыла о нем? Где он? В сарае его не было. У крыльца перевязочной толпились санитарки. Краснолицый, с отливающими медью колючими, как лежалая сосновая хвоя, усами красногвардеец, крутя в пальцах козью ножку, рассказывал:
— Кричу ему: ты куда, Аксенов? А он ни слова. Только шагу прибавил. Пропал мужик. Так я думаю.
Вера отошла в сторону, глядя в землю. Если бы она вовремя хватилась Аксенова, если бы предупредила санитара, он бы не ушел. Вспомнились его беспомощные слова о том, что калединцы Фее не должны ничего сделать: ведь она — сестра милосердия, только помогала раненым...
Как она не обратила внимания на эти наивные слова, как это получилось?
На другой день отряд взял одиноко стоявший на холме каменный сарай. В нем на заляпанном полу нашли красногвардейцы изуродованный труп Аксенова, На Фею случайно наткнулись два шахтера. Она была прикручена телефонным проводом к столбу. Исполосованное шашками тело обвисло кровавым куском...
«Мучили, истязали, — не чувствуя, как ногти вонзаются в ладонь, думала она. — Феи нет, нет Аксенова... Не должно быть в отряде людей, верящих в милосердие врагов! Не должно!» Глаза заволокло горьким туманом. Долго стояла, не в силах справиться с ним. Оглянулась.
Аксенова и Фею положили рядом на брезент около зияющей чернотой могилы. Тесным кругом замерли красногвардейцы, стянув с кудлатых голов шапки. Молчали. Вера подалась вперед, одним движением сорвала с головы платок, глухим, сжатым спазмом голосом сказала:
— Товарищи! Вы все знаете их. Они пошли добровольно на бой и смерть во имя заветной идеи. Замечательные люди, которым бы жить и жить, отдавать свои силы в борьбе за мировую революцию... Враг вырвал их из наших рядов. Нам больно, нам тяжело, но пусть их смерть не обессилит нас. Пусть кровь, пролитая ими, закалит наши сердца, сделает их тверже!..
От черного бугорка, оставшегося на месте могилы, отошла Вера, повзрослев на добрый десяток лет.
У колодца ее догнал Серебровский. Шли молча, спотыкаясь о шершавую колею дороги. Она вдруг почувствовала, как ноет разбитое ночью у пруда колено, как колет над бровями лоб. «Что он, зачем догнал меня? — неприязненно подумала о Серебровском. — Опять будет читать нравоучения».
Серебровский смял недокуренную папиросу, достал из кармана новую. Глубоко затянулся. Тихим, необычайно мягким голосом спросил:
— Вера Васильевна, скажите, сколько вам лет?
Вера недоуменно покосилась на него. «Праздный вопрос. В такую минуту!» Ответила сухо, жестко:
— Двадцать один.
— Двадцать один, — повторил он, останавливаясь. — А мне тридцать семь. В моем возрасте люди уже редко меняют убеждения. Начинают закостеневать в своих взглядах и ошибках.
Вера тоже остановилась, нетерпеливо теребя лямку санитарной сумки. «К чему он ведет свою речь? Зачем это?..» Серебровский взглянул ей в лицо, заторопился:
— Я буду говорить нескладно, как гимназист. В общем, вот что: я ведь не любил вас, большевиков, не любил за какую-то, как мне казалось, грубость, резкость. И вдруг поехал вместе с вами на фронт. Не потому, что я тогда понимал вашу правду. Нет! Я тогда этого не понимал. Я хотел отсиживаться в своей берлоге. Но когда ко мне пришла изможденная, полуживая, державшаяся на одной идее курсистка, я не мог высидеть. Вы тогда меня разбили. Вы, полуживая... Понимаете?
Вера была озадачена. Внезапный приступ откровения, такого необычного для язвительного хирурга, сделал сто каким-то беззащитным, мягким. Она не знала, как быть с ним, что сказать.
— Значит, вы думаете теперь иначе о нас? — спросила наконец.
— Да, да, — обрадовался он. — Я вернусь в Петроград другим. Но не об этом я хочу сказать вам. Вы, Вера Васильевна, — кристальный человек. Когда вы рядом, люди становятся лучше. Я же хотел просто поблагодарить вас за себя. Если бы мне бог не послал вас, ведь могло случиться... — он тряхнул головой, закрыв глаза.
— Не бог, а председатель райкома, — тихо сказала она. — Я очень рада за вас, Валерий Андреевич! Еще многие поймут и придут к нам. А за вас я рада...
— Да, да, — заложив руки за спину, согласился он. — Да, меня переубедили вы. Спасибо, — и, по-интеллигентски чопорно кивнув головой, быстро пошел к лазарету.
