Толкаю его в упругое брюшко, и он опрокидывается. Но так просто этот фрукт не ткнешь - осанка у него прямо-таки царственная. Расчищаю для него место в самой середине стола.
Саша безжалостно нарезает его. Ананас стонет под острым ножом, как живой. Пенистый сок льется мне на пальцы. Облизываю их - горьковато.
И это вкус Нового года?
Господи, пока родители не вернулись из синагоги, услышь одно пожелание! Папа и мама в храме целый день молят Тебя о добром годе. Папа все время думает о Тебе, мама на каждом шагу поминает Твое имя! Ты знаешь, как они заняты, как измотались. Господи, Ты все можешь! Сделай так, чтобы год у нас был хороший, сладкий!
Беру сахар и быстро-быстро подслащаю ананасную горечь.
- С праздником! С праздником!
Первыми врываются, перекрикивая друг друга, братья. За ними входят папа с мамой, бледные и осунувшиеся.
- Да будете вы записаны в Книгу жизни!
У меня подпрыгивает сердце. Не сам ли Бог ответил их устами? [По древнему преданию, в дни Рош ха-Шана Бог записывает и Книгу жизни судьбу каждого человека на наступающий год. Евреи приветствуют друг друга в канун Нового года словами: "Да будете вы записаны на год счастливый!"]
ДЕНЬ ИСКУПЛЕНИЯ
К ночи накануне Дня искупления меняется сам воздух - густеет и давит.
Все лавки давно закрылись. Черные ставни заслонили окна, кажется, на веки вечные. Небо тоже черное, как будто сам Всевышний - да не обрушит Он на нас такую кару! - его оставил. Страшно выйти на улицу. А ну как Господь захочет наказать тебя и ты упадешь и сломаешь ногу?
И вдруг - я вздрагиваю - откуда-то издалека раздается смех.
Неверные ничего не боятся. Смеяться в День искупления!
У меня в ушах еще стоит крик белого петуха, которого папа принес в жертву.
Вчера поздно вечером во двор прошмыгнул тощий мрачный резник. Из-под полы его пальто поблескивал нож. Он стал загонять белого петуха, а тот давай носиться по всему двору с истошными криками. За ним всполошились остальные.
Кухарка схватила одного петуха за лапу, но он вырвался. Полетели пух и перья.
Двор зазвенел пронзительным кукареканьем, будто сотня колокольчиков звала на пожар.
Но мало-помалу петухи выдохлись и успокоились.
Две белые курочки, моя и мамина, в страхе забились в какую-то дыру и только постанывали и тихонько кудахтали.
Кухарка схватила обеих разом и положила к ногам резника. По полу веранды потекла кровь. Не успела я опомниться, как уже все петухи и курочки лежали мертвыми. С тонких шеек скатывались капельки крови. Кровью перепачкались белые перья. Их оставили остывать в холодном полумраке.
Помню, как трепетала у меня в руках моя курочка, когда я поднимала ее и кружила над головой. И сама я дрожала, читая молитву. Я подкидывала ее, слегка ударяя пальцами в упругий животик. А она, квохнув, била крыльями и пыталась взлететь, словно белый серафим.
Оторвав глаза от молитвенника, я косилась на птицу. Она надрывалась все громче, словно просила пощады.
И я уже не слышала слов молитвы, которые мне шептали. Меня охватил страх - как бы курица не наделала мне на голову...
Меня окликает мама. Издали вижу, как блестят ее глаза и спокойно двигаются руки. Она будто раскрыла кому-то объятия. Мама просила меня подержать фитили для больших свечей, которые зажгут в синагоге.
Вот первый фитиль.
- За моего дорогого супруга Шмуля-Ноаха. Да будет он в добром здравии и доживет до ста двадцати лет!
Мама натягивает фитиль, благословляет его, орошает слезами и натирает большим куском воска, будто хочет пропитать благодеяниями.
- Держи крепче конец, Башенька. За моего дорогого сына Исаака. Да будет он в добром здравии и счастливо доживет до ста двадцати лет...
Она достает второй фитиль и с силой вощит его тоже.
- За мою старшую дочь Анну.
Имена следуют друг за другом, фитили, пожелтевшие от воска и слез, обрастают плотью. Я еле удерживаю их за свободные кончики. Изо всех сил стараюсь, чтобы не выскользнули.
Мама долго молится за всех детей и родственников. Я почти не слышу, что она бормочет. С каждым именем падает крупная слеза и смешивается с воском. Вот еще одна толстая свеча готова.
- За моего покойного отца Баруха-Аарона, да пребудет душа его в саду Эдемском! Отец, моли Бога о нас, обо мне и моем супруге и моих детях. Пусть пошлет нам здоровье и счастье.
Мама рыдает и уже не видит фитилей, они дрожат у нее в руках.
- Да будут нам дарованы долгие годы! За мою покойную мать Айгу, да молится она о нас! Мама, не оставь свою единственную дочь Алту! - умоляет она, склонившись над фитилем.
Наверное, ей хочется подольше остаться со своей матерью. Она не выпускает фитиль и бережно проводит по нему палочкой воска.
- Да сохранит нас Господь на долгие годы! За моего покойного сыночка Беньямина! - И снова слезы.
Тут и я не выдерживаю и начинаю плакать о годовалом братике, которого никогда не видела.
Мама смотрит на меня сквозь слезы, шумно вздыхает и утирает нос. Свечи получаются все толще.
