Его слова звучали бесстрастно, как бесстрастно было его лицо. Но на Жекки они пролились, словно ледяной душ. Часто моргая, она смотрела на его застывшую фигуру и не находила, чем ему возразить. Мысли смешались. Она столько пережила, вымучивая это признание, столько всего натерпелась и так обрадовалась, узнав, наконец, правду, а он... Что с ним случилось? Невысказанные обрывки чувств разбивались об отстраненный холод, застывший в его глазах.
- Собирайтесь, дорогая моя, - сказал Грег, отступая вглубь кабинета. - Я прикажу найти извозчика порасторопней. Он отвезет вас.
Жекки начинала раздражаться. Ее захлестывала обида, досадливое непонимание, смешанное с этой ее отторгнутой, не принятой, радостной прямотой, на которую она почему-то возлагала какие-то неосознанные надежды. До тех пор, пока все радостное и лучшее, что она испытала, не стало распадаться и гаснуть само собой.
Жекки поднялась. На небрежение у нее всегда был готов один и тот же ответ - уход, отказ и презрение. Она расправила плечи, повернулась к Грегу спиной.
В комнате, где она проспала целый час, Жекки нашла грушевидную замшевую сумочку и свои перчатки. Пошарив в сумочке, она обнаружила пистолет, круглую пудреницу, смятый платок и на самом дне - завалившийся во внутренних складках маленький костяной жетон. Выходя из номера Грега, она чувствовала, как он провожает ее, вбирая напоследок ненасытным взглядом, как будто голодный зверь, упустивший после броска долгожданную добычу. Жекки не стала оглядываться.
Примерно через час, когда на востоке уже проступала розоватая сонная бледность, извозчик высадил ее у дома на Московской улице.
Остановившись перед калиткой, Жекки подняла глаза на блеклое небо. Она смотрела в предрассветный свод, в пустые, подсвеченные розовым светом, равнины, и слышала в себе как всегда один и тот же неизбывный вопрос: "Отчего все так, а не иначе?" Вопрос, настолько упрямый, что иногда ей мнилась в нём безусловность никем не высказанного, невозможного в здешнем мире ответа.
