Каждая новая книга Патрика Модиано становится событием в литературе. Модиано остается одним из лучших прозаиков Франции. Его романы, обманчиво похожие, — это целый мир. В небольших объемах, акварельными выразительными средствами, автору удается погрузить читателя в непростую историю XX века. Память — путеводная нить всех книг Модиано. «Воспоминания, подобные плывущим облакам» то и дело переносят героя «Горизонта» из сегодняшнего Парижа в Париж 60-х, где встретились двое молодых людей, неприкаянные дети войны, начинающий писатель Жан и загадочная девушка Маргарет, которая внезапно исчезнет из жизни героя, так и не открыв своей тайны.«Он рассматривал миниатюрный план Парижа на последних страницах своего черного блокнота. Ему всегда верилось, будто в сердце некоторых кварталов можно поныне отыскать людей, встреченных в юности… Где-то в тайниках, изгибах пространства они существуют такими же, какими были прежде. Чтобы добраться до них, нужно знать потайные ходы, дворы, угадать, где находятся не нанесенные на карту улицы, что на первый взгляд кажутся тупиками…» Патрик Модиано
Посвящается Акако
В последнее время Босманс размышлял о своей молодости, о некоторых событиях, историях без продолжения, что резко оборвались, запомнились только лица без имен, мимолетные встречи. Отдельные эпизоды возвращались из далекого прошлого, но коль скоро их ничто не связывало с последующей жизнью, они пребывали в бессрочном настоящем, в неопределенном взвешенном состоянии. Он вечно будет задавать себе вопросы, но так и не найдет ответов. Разрозненные фрагменты не собрать воедино. Он пытался упорядочить их на бумаге, искал хоть одну достоверную деталь: точное число, место действия, фамилию, что пишется неведомо как. Купил блокнот в обложке из черной искусственной кожи и всегда носил его во внутреннем кармане пиджака, чтобы в любую секунду зафиксировать вспышку воспоминания на краю провала памяти. Ему казалось, что он раскладывает бесконечный пасьянс.
Понемногу он восстанавливал ход событий, и его мучили сожаления: зачем он выбрал этот путь, а не иной? Почему позволил раствориться в безвестной толпе даме с необычным лицом, с изящной фигурой, даме в причудливом меховом токе, даме с собачкой на поводке? При мысли о том, что могло произойти, но так и не произошло, у него кружилась голова.
Обрывки воспоминаний относились к той поре, когда мы часто оказываемся на распутье, когда открыто столько дорог, когда выбор еще возможен. Записи множились в блокноте и приводили ему на ум статью о темной материи[1], написанную им для астрономического журнала. За действительными событиями и знакомыми лицами он ясно различал сгущение темной материи: в нее превратились краткие встречи, пропущенные свидания, потерянные письма, имена и номера телефонов, что остались в потрепанном забытом ежедневнике, а еще все незнакомцы и незнакомки, мимо которых проходишь, даже не заметив их. Темной материи в жизни, как в космосе, гораздо больше, чем плотной, зримой. Она бесконечна. В его блокноте запечатлены лишь отдельные мгновения слабого мерцания посреди глубокой тьмы. Настолько слабого, что приходилось прищуриваться, сосредотачиваясь на поиске яркой отличительной черты и пытаясь восстановить с ее помощью целое, хотя целого нет, есть лишь частицы, лишь звездная пыль. Ему хотелось погрузиться в темную материю и распутать понемногу все оборвавшиеся нити, ну да, вернуться в прошлое и удержать ускользающие тени, побольше узнать о каждой. Но это невозможно. Поэтому оставалось одно: вспомнить их имена. А если получится, и фамилии. К именам они притянутся, словно к магниту. Имена придадут четкость смутным образам, пока что едва-едва различимым. Во сне они привиделись, встретились наяву?
Меровей. Имя это или фамилия? Не стоило долго размышлять о такой малости, хотя бы из боязни, что мерцание совсем угаснет. Удалось записать слово в блокнот, уже хорошо. Меровей. Притворимся, что думаем о чем-нибудь другом, — единственный способ подстеречь воспоминание, не спугнув, — пусть проявится само, без нажима. Меровей.
Босманс неторопливо шел по авеню Опера около семи часов вечера. То ли час тому благоприятствовал, то ли близость бульваров и Товарной биржи… Во всяком случае, теперь он вспомнил лицо Меровея. Ясно увидел молодого человека, светловолосого, кудрявого, в темном жилете. Почему-то Меровей представился ему в одежде посыльного, одним из тех до времени состарившихся мальчиков, что ожидают у дверей ресторанов и в холлах дорогих гостиниц. Его лицо действительно было помятым, увядшим, несмотря на молодость. Казалось бы, голоса забываются навсегда. Однако он восстановил и его металлический звонкий голос, как нельзя лучше подходящий для дерзостей гавроша и колкостей денди. Обрывающийся под конец внезапным дребезжащим старческим смешком.
Босманс увидел их в семь часов вечера, когда закрывались конторы возле Товарной биржи. Многочисленные стайки служащих сливались в плотную толпу, так что на тротуаре не протолкнуться, не выбраться из их потока. Меровей с двумя-тремя коллегами тоже вышел на улицу. Пухлый белокожий юнец не отходил от него ни на шаг, восхищенно и робко ловя каждое слово. Другой, костистый блондин в очках с затемненными стеклами и перстнем-печаткой на пальце, невозмутимо хранил молчание. Самому старшему из них было лет тридцать пять. Босманс вспомнил его даже отчетливее, чем Меровея: зачесанные назад черные волосы и одутловатое, грубое, курносое, какое-то бульдожье лицо. Он никогда не улыбался, держался с подчеркнутой властностью. Босманс не ошибся, угадав в нем начальника. Тот поучал и отчитывал остальных, будто строгий наставник, а они выслушивали его с покорностью и робостью. Даже Меровей только изредка позволял себе непочтительно ответить ему. Кто еще был с ними, Босманс не помнил. Прочие так и остались в тени. Но стоило памяти подсказать два слова: «Веселая компания», — и мгновенно имя «Меровей» вызвало чувство неловкости.
