Так я стал командиром боевого поста. Мне было тогда уже 16 лет.
Я делал во время войны свое маленькое, нужное для флота дело: следил, чтобы мой любимый гирокомпас давал кораблю истинный курс. Гирокомпас работал всю войну без выключений, его держала в напряжении, как и всех нас, боевая готовность. Я да мой старшина — нас двое, а в сутках 24 часа, вот и получалось на каждого по 12 часов вахты ежедневно. А потом тревоги, обледенение приборов на мостике, засоление инструментов во время шторма. Бывало, отстоишь вахту в шесть часов — в запахе масел и бензина, в одуряющем гуле и звоне приборов, — а тут:
— Аншютиста наверх… протереть линзы на репитерах!
И так во время шторма, бывало, раз по десять в сутки тебя поднимут на мостик. Спать приходилось безбожно мало. Всю войну, как я сейчас вспоминаю, я хотел только одного — выспаться.
А когда война закончилась, я стал прощаться с кораблем, обходя все его отсеки. Под конец спустился и в свой гиропост, где провел самые лучшие, самые яркие, самые неповторимые дни своей юности… Тут я не выдержал. Я не сентиментальный человек, но со мною случилось что-то такое, что бывает единожды в жизни. Колени у меня вдруг сами собой подломились — я опустился перед гирокомпасом, который еще тихонько гудел, подвывая мотором, словно от усталости бессонных ночей войны. Я обнял гирокомпас с нежностью и — рыдал, рыдал, рыдал…
Выстукиваю на машинке вот эти строчки, а на глаза опять невольно навертываются слезы. От тех трудных времен у меня сохранились две ленточки. На одной — «ШКОЛА ЮНГОВ ВМФ», а на другой — «ГРОЗНЫЙ». Да еще в старых бумагах сохранилась небольшая акварелька — вид моего гиропоста.
Память иногда возвращает меня назад, в юность. Тогда я снова вижу себя мальчишкой, юнгой, несущим боевую вахту возле тех приборов, которые дают кораблю истинный курс.
6 августа 1941 года Одесса была объявлена на осадном положении. Восемнадцать вражеских дивизий подошли к ней, чтобы овладеть одним из крупнейших наших портов на Черном море.
Защитники города отразили первый натиск врага. Почти все коммунисты и комсомольцы Одессы добровольно ушли в армию и народное ополчение; десятки тысяч женщин строили вокруг города оборонительные сооружения и баррикады на его улицах.
Атаки врага становились все яростнее. В осажденном городе, который жил только за счет того, что подвозилось морем, не хватало боеприпасов, продуктов, питьевой воды. Однако защитники Одессы 22 сентября разгромили две вражеские дивизии, захватили много пленных и боевой техники.
Во время обороны Одессы среди многих сотен других бойцов отличился наш земляк Федор Носков. Смертельно раненный, он все же дополз до товарищей, державших оборону, и передал им приказ командования. За этот подвиг его имя навечно внесено в список одной из частей Черноморского флота.
Лишь через много дней, 16 ноября, когда удерживать город в таких условиях стало нецелесообразно, повинуясь приказу командования, советские воины ночью покинули город. В приказе было сказано: «Храбро и честно выполнившим свою задачу бойцам и командирам Одесского оборонительного района в кратчайший срок эвакуироваться из Одесского района на Крымский полуостров».
Покидая Одессу, воины клялись вернуться и отомстить врагу. И они вернулись, вернулись с победой.
— Расскажите, как вы в войну пушки собирали?..
Этот вопрос мы, молодые сборщики, не раз задавали нашим старшим товарищам, кадровым рабочим. Они — Борис Журавлев, Сергей Патрушев, Сайдел Ширгазин, Аркадий Кунгурцев и многие другие — четырнадцатилетними в трудное для страны время пришли на завод.
Из их рассказов мы узнавали, как непросто мальчишкам военного времени давалась взрослая, напряженная работа, как мужали они, понимая, что линия фронта проходит «через каждое сердце и цех».
И мне захотелось рассказать о таких вот ребятах, которые в годы войны работали наравне со взрослыми. Рассказать о трудовом подвиге. Десятки тысяч пушек — зенитных и танковых, гаубиц, противотанковых орудий, — собранные руками мотовилихинских пушкарей, громили фашистов на всех фронтах…
…В слесарке царил привычный гул. Скрежетали напильники, выбивали чечетку молотки, занудливо подвывая, сыпал искрами наждачный круг. Пол мастерской ощутимо вибрировал — работали старенький, латаный-перелатанный строгальный станок «Шепинг» и три токарных, под стать ветерану.
