Враги, чтоб заставить его говорить,Огнем и железом пытали,Но мужества воина им не сломитьШтыком из немецкой стали.В глазах его меркнут цветные кругиИ вдруг загораются снова…Напрасно его истязают враги, —Они не услышат ни слова.Он смерть свою видитСквозь пламя и дым,Но он не бледнеет пред нею…Чем больше фашистыГлумились над ним,Тем он становился сильнее.Он Родины имя шептал в тишине,Его укрепляла в отвагеСыновняя верность любимой стране,Солдатская верность присяге.<p><strong>Виктор Симонов</strong></p><p><strong>СТИХИ</strong></p>Рис. Н. Скакун.
БРАТУ Я в сорок первый загляну —уходит Саша на войну.Уходит Саша,мой браток,затейник и чудак,с плеча свисает вещмешок,вдали пылит большак. Сурово смотрит военкомна стриженых ребят.Мне брат как будто незнаком —ведь он уже солдат! Уходит Саша на войну,а мне туда нельзя.Я за рукав его тяну,бегу вприпрыжку я. Вот мать с расстроенным лицом,вот хмурится отец.А в небе дымно-голубомуже стучит свинец. Там «ястребок»и «мессершмитт»в лихом бою сошлись,и «мессершмитт»,свинцом пробит,сгорая, рухнул вниз.И «ястребок»в голубизнууносит хвост огня…Уходит Саша на войнуи не берет меня. Уходит,чтобы отвестиот всех от нас беду.Мне б только малость подрасти,и я за ним уйду!
* * * Зима сорок второго,жестокая зима.Безлюдна и суровапростуженная тьма. И городку не спится —к нему все ближе фронт,багровые зарницыкромсают горизонт. То вскинутся зенитки,то взрывом дом качнет,то ветер у калиткиуныло выть начнет. А я прижмусь к печуркеи вдруг в тиши ночнойуслышу —ходит «юнкерс»кругами надо мной. Он в черном небе рыщет,не устает кружить,меня в потемках ищет,чтобы меня убить.
<p><strong>В. Воробьев</strong></p><p><strong>ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ</strong></p>Рис. С. Можаевой.
<p><strong>ПЕРВЫЙ ДЕНЬ</strong></p>Весна 1943 года. Наша маршевая рота прибыла на передовую. Солдаты в роте были всякие — и молодые, и пожилые, и обстрелянные, и те, кто еще, как я, пороху не нюхал. И все мы были вконец измучены сначала бездельем в запасном полку, а потом поспешным маршем к фронту.
Стоим, озираемся, смотрим — попали в артиллерию. Я думал, сейчас нас к пушкам поставят и будут учить стрелять. А командир дивизиона, решительный такой, высоченный капитан, встал перед строем и говорит:
— Кто, ребята, сапожники — два шага вперед!
Выступило несколько человек.
— Жестянщики?! Плотники?!
Еще вышли.
— Кто поваром может? Кто умеет с лошадьми?
Еще несколько солдат выступили вперед.
— Кто парикмахеры? Портные? Слесарей надо позарез! — капитан провел ребром ладони по горлу.
Так он чуть не все специальности на свете перебрал, и всякий раз кто-нибудь да отзывался. На войне-то, оказывается, не только стреляют, а и работают.
И вот смотрю — один я остался позади стоять.
— А ты, сирота, кто? — спросил меня капитан.
— Студент… — отвечаю.
— К пушкам! — властно показал он рукой.
Так я стал артиллеристом.
Возле орудия, когда я подошел, лежали на шинелях четверо солдат. Я лихо козырнул и, бросив скатку с вещмешком, весело спросил:
— Четверо, а где остальные?
Я видел на марше — около пушек по семь-восемь человек толкутся.
Солдаты хмуро на меня глянули, а седой солдат тихо сказал:
— Дурак… Не знаешь, куда солдаты на войне деваются?
Я понял.
«Трижды дурак», — с досадой подумал я о себе. Помолчав, я спросил седого солдата:
— Что мне делать?
Тот встал, молча взял лопату и воткнул ее шагах в десяти от пушки.
— Копай! — кратко бросил он и отошел.
