– Это не мое письмо.
– Бумага ваша?
– Моя, но и всех остальных тоже! Любой может такую купить.
– Это такая же?
– Это ваше письмо?
– Но откуда оно у вас?
– Его нашли в кармане халата.
Судья встал, сделал два шага к столу, который располагался слева, и издали продемонстрировал отлично знакомый Андре халат.
– Я выбросил его на помойку два месяца назад!
– В таком случае как вы объясните, что его нашли в доме Аршамбо? Мы также нашли эту ручку и эту чернильницу.
– Но они могут принадлежать кому угодно!
– С отпечатками ваших пальцев? Меня бы это удивило.
– Их украли! У меня! Кто-то зашел ко мне в мое отсутствие и украл их!
– Вы заявили в полицию? Какого числа?
– Это заговор, господин следователь, и я знаю, откуда ветер дует!
– Отпечатки ваших пальцев обнаружены также на стакане под кроватью жертвы.
– Это заговор с целью… Во вторник вечером в рес…
Он осекся. Теперь судья демонстрировал его хлыст:
– На нем мы обнаружили следы крови. Группа крови не совпадает с группой крови жертвы. Быть может, речь идет о вашей? Медицинский анализ, несомненно, позволит удостовериться, вы ли им пользовались…
К обвинению в убийстве добавилось нечто постыдное.
– Если это подтвердится, вам сложно будет отрицать, что вы встречались с жертвой…
Глупо с его стороны, но Андре испытывал больше стыда из-за этого хлыста, чем из-за всего того, в чем его обвиняли. Он отрицательно качал головой, нет, это не мое…
– Ваша бумага, ваш почерк, ваши отпечатки, обнаруженные четырежды, весьма вероятно, ваша группа крови. Я предъявляю вам обвинение в убийстве Матильды Аршамбо, не вынося окончательного решения по поводу других обстоятельств, в частности детоубийства, которые могут быть присовокуплены к делу.
Мадлен пила сельтерскую. Дюпре медленно потягивал кофе. Они ожидали уже более часа, поглядывая на главную лестницу Дворца правосудия.
Близился вечер.
Часы на набережной пробили шесть раз.
– Вот они, – сказал Дюпре.
Мадлен тотчас встала, вышла на улицу.
На другой стороне в сопровождении двоих полицейских в форме спускался к казенному фургону с распахнутыми дверьми Андре Делькур. Дикий взгляд, осунувшееся лицо, тяжелая поступь, поникшие плечи.
Он увидел ее и остановился как вкопанный.
Приоткрыл рот.
– Пойдем, – полицейский подтолкнул его к фургону, – поторапливайся!
Сцена длилась не более минуты, фургон уже удалялся. Когда он исчез из виду, Мадлен почувствовала себя невероятно старой.
Сожаления? Нет, она ничуть не сожалела. Почему же она плакала? Она и сама не знала.
– Могу я…
– Нет, ничего, господин Дюпре, спасибо, дело во мне, это… – Она отвернулась, чтобы вытереть глаза и высморкаться. – Пойдемте, – сказала она, чтобы взять себя в руки. И попыталась улыбнуться.
– Итак, господин Дюпре…
– Да?
– Думаю, мы можем сказать, что дело сделано.
– Полагаю, да.
– Достаточно ли я вас отблагодарила, господин Дюпре?
Вопрос навел его на долгие размышления. Он представлял, что настанет момент, когда все закончится, но не подготовился к нему.
– Мне кажется, что да, Мадлен.
– Чем вы теперь займетесь? Будете искать работу?
– Да, что-нибудь… более спокойное.
Они улыбнулись друг другу.
Господин Дюпре встал.
Пожал руку, которую она ему подала.
– Спасибо, господин Дюпре.
Он хотел сказать что-нибудь приятное, но ничего не приходило на ум, это было заметно.
Он остановился на минутку у барной стойки, чтобы заплатить за напитки, а потом ушел не оглядываясь.
В семь часов вечера Мадлен вышла из такси возле ограды, прямо у входа. Она подняла глаза на вывеску, затем медленно пересекла стоянку, поднялась по бетонным ступенькам, толкнула дверь.
Мастерские Пре-Сен-Жерве были настолько просторными, что казались практически заброшенными, несмотря на то что там уже расставили большие столы, резервуары, дистилляторы, чаны, мензурки.
Все – Влади, Поль, Бродски – были в рабочих халатах и с шапочками на голове, на чем категорически настаивал фармацевт.
К аромату чайного дерева примешивались запахи клея, скипидара, разогретого жира; трудно было представить, что здесь производят нечто, что будет приятно пахнуть.
– А! Ма…ма! Ты ред…ко сю…да захо…дишь!
– Теперь буду приходить почаще. Послушайте, как быстро тут все изменилось!
Ей все было интересно, Поль подробно рассказывал ей о процессе производства, пока Влади и Бродски говорили по-немецки.
– Отлично, – хвалила Мадлен.
Поль вдруг умолк.
– Все хо…хо…ро…шо, ма…ма?
– Не совсем, дорогой, думаю, мне пора домой.
– Ч…то…
– Ничего страшного, уверяю тебя. Всего лишь небольшое недомогание, лягу спать пораньше. Завтра все будет в порядке.
Она со всеми попрощалась, поцеловала Поля.
