– Два года назад государство приобрело самолет, опытный образец которого так и не взлетел. А знаете, сколько таких было заказано? Пятьдесят! А теперь, при Гитлере, Германия заново вооружается. У него воинственные намерения. Нашей армии понадобятся высокоскоростные самолеты.
Понятие быстроты находило отклик во всех умах. Последние десять-пятнадцать лет скорость постоянно увеличивалась, в автомобилях, поездах, мир вращался все стремительнее, и не было причин исключать небо из всеобщей погони за рекордами. Мысль о неожиданном военном конфликте и армии, наступающей, как прилив у Мон-Сен-Мишель, со скоростью несущейся вскачь лошади, была знакома всем.
– Идеально было бы приблизиться к скорости звука, – добавил Жубер. – Но нас устроит и семьсот-восемьсот километров в час, что уже будет очень хорошо.
Это победное и тщеславное заявление тут же разделило слушателей Жубера: одни сочли его заносчивым, другие – сумасшедшим.
– И вы знаете, как это сделать! – раздраженно бросил репортер «Интранзижан».
– У нас есть английский патент, очень надежный…
Патент принадлежал английскому физику, у которого не нашлось пяти фунтов стерлингов на его продление, и он его лишился. А Жубер вытащил его из грязи. И из элементарной предосторожности оформил патент на свое имя. А поскольку «Французское Возрождение» – это он, то патент – это тоже он. Логично. Чтобы управлять патентом, он создал компанию с громким названием «Насьональ д’аэронатик», только для этого. Партнеры финансируют, государство субсидирует, мастерская делает крупные заказы «Меканик Жубер», после чего в конечном счете поступают вложения, акционеры получают кое-какие проценты, звучат поздравления от государства и предприятие подсчитывает прибыль. Я вам покажу, что такое промышленник, вышедший из банковского сектора.
– А если государство вас не поддержит? – спросил Гийото.
Жубер медленно обвел присутствующих ясным взглядом:
– Мы справимся без него. Мы делаем это для Франции. Правительства меняются. А Франция остается…
Неуверенные аплодисменты, затем более явные.
Кто-то из гостей поднялся, за ним и остальные, последовала овация, Жубер назвал членов своей ассоциации, которые, в свою очередь, скромно опустили глаза.
– Скажите, дорогой мой…
Жубер положил руку на плечо Андре. Прошло полчаса, ужин был в разгаре, журналисты, прихватив бокалы, пристраивались поближе к другим промышленникам, чтобы собрать побольше информации.
– …надеюсь, вы открыто поддержите наше движение, не так ли?..
– Не сомневаюсь, – ответил Андре, – что вы найдете в прессе многих моих собратьев, готовых «открыто» поддержать ваше дело.
Жубер кивнул – хорошо, ладно, понятно, – он устало вздохнул, посмотрел перед собой с неожиданным интересом, будто на какое-то мгновение забыл о своих гостях. Затем склонился к Андре:
– У вас есть новости от нашей дорогой Мадлен?
– Немного… Мы иногда видимся…
– Скажите, как долго вы жили в доме Перикуров?
Андре сглотнул.
– Ладно, забудьте, – тут же сказал Жубер, кладя ладонь на плечо юноши, – чистое любопытство, это не важно.
На следующий день на первой полосе «Суар де Пари» Мадлен обнаружила сделанные в «Клозери» громогласные заявления Гюстава Жубера.
При виде фотографии Гюстава Жубера, с ложной скромностью поместившегося между восхитительной, как никогда, Леонс, в шляпке клош и колье в три ряда, и Андре Делькуром с бесстрастным лицом и видом человека, который оказался здесь случайно и не имеет никакого отношения к происходящему, она не смогла удержаться от улыбки.
Мадлен была счастлива. Она, никогда в жизни не курившая, охотно запалила бы сигаретку.
Аккуратно сложив газету, она позвала официанта, оплатила счет и вышла.
Пора бы встретиться с дорогой Леонс.
Они каждую неделю подводили итог, Дюпре считал необходимым отчитываться, чтобы оправдать свое жалованье. Поначалу они встречались в кафе, но там было довольно шумно, и потом, женщина в кафе… Она не хотела, чтобы эти встречи проходили у нее, с Полем и Влади поблизости. Тогда он предложил встречаться у него. Так что каждую среду Влади оставалась вечером с Полем, а Мадлен направлялась в квартирку на четвертом этаже жилого дома на улице Шампьонне.
Мадлен чувствовала себя здесь слегка неловко – жилище холостяка, приводящее в смущение, чистое, простое, лишенное индивидуальности, ни фотографий в рамках или репродукций на стенах, с легким запахом мастики, мало посуды, никаких книг, довольно по-спартански, так же безлико, как в гостиничных номерах.
Ритуал был неизменен. Дюпре здоровался с Мадлен, она снимала шляпку, он забирал у нее пальто и вешал на крючок, варил кофе, затем они устраивались за столом друг против друга. На клеенке две чашки, сахарница, кофейник, приобретенные, несомненно, для их встреч и плохо гармонирующие с обстановкой. Дюпре отчитывался, потягивая кофе, который никогда не допивал. В нем чувствовалось что-то неестественное, невозможно было представить, что он болеет, ругается с соседом или находится в безвыходной ситуации.
