Жубер опросил всех присутствующих. Каждый отчитался о своем секторе. Новые лопасти прибудут через месяц, ступенчатое расположение вступит в строй через шесть недель, турбины требуют дополнительной наладки, добавим еще три недели, вопросы с топливными смесями и аэродинамикой можно решить позже…
Да, десять недель, ничего невозможного.
Придется крепко поработать, но вскоре мы проведем испытания нового сплава, мы в двух шагах от решения. Вполне реально провести публичное испытание уменьшенной модели реактивного двигателя в указанный срок.
Вот так, подумал Жубер. Затянуть гайки, но не приводить в уныние персонал.
Андре Делькур по-прежнему оставался «недосягаемым» – таково было заключение Дюпре, который осторожно, как партизан, регулярно заходил к нему в квартиру, читал его переписку, приподнимал книги, внимательно изучал простыни, состояние хлыста из буйволовой кожи, и уходил, прихватив несколько листов бумаги, которой Андре особенно дорожил, завернутый в мусорный пакет старый халат (новый висел на вешалке возле входной двери – зеленый, стеганый, совершенно в его стиле, вольтеровский), перьевую ручку, пыль на которой указывала, что хозяин ею больше не пользуется, пузырек чернил, замененный новым, найденный скомканным в корзине черновик письма, разные мелочи, которые Дюпре брал носовым платком и засовывал в карман, а затем убирал в небольшой сундук, стоящий у него под кроватью.
– Это вопрос времени, – говорила Мадлен.
Похоже, она хотела успокоить его. Как будто речь идет о его собственном деле, а не ее.
В надежде найти информацию, деталь, которая могла бы оказаться им полезной, оба внимательно читали колонку Андре. Напрасно старались, на протяжении уже нескольких недель Андре писал только в угоду обществу. Для Мадлен это стало поводом полистать газеты, новости интересовали ее больше, чем раньше.
– «Господин Довгалевский, посол Советов, ведет переговоры с правительством Франции по вопросу общей политической ситуации. Постепенное сближение с СССР кажется не таким маловероятным». Только этого не хватало!
– Может быть, вы предпочитаете сближение с Германией?! – ответил Дюпре.
– Конечно нет! Но объединяться с предателями тысяча девятьсот семнадцатого года[34] – вот спасибо!
– Враг – это фашизм, Мадлен, а не коммунизм.
– А я, господин Дюпре, не хочу их тут видеть! Варвары, вот кто они такие! – Мадлен скрестила руки на груди. – Вы хотите, чтобы пролетарии пришли и затеяли у нас революцию?
– А что они у вас отберут?
– Что, простите?
– Я говорю: если пролетарии придут к вам домой, что они смогут украсть? Ваши деньги? У вас их больше нет. Вы боитесь за свои кастрюли? За свой коврик?
– Но… но… господин Дюпре, я не хочу, чтобы моя страна стала страной большевиков, чтобы у нас забрали наших детей!
– Сейчас вы говорите о фашизме и нацизме, это другое дело.
Мадлен была возмущена:
– Но эти люди хотят посеять беспорядок! Придут, и все – ни морали, ни Бога!
– А вы что, полагаете, Бог вам сильно помог?
Дюпре снова взялся за чтение. Мадлен не ответила.
Подобные беседы случались у них нередко, и идеи Дюпре, очень новые для Мадлен, часто погружали ее в глубокие раздумья. Она явно пыталась размышлять обо всем этом.
– Господин Дюпре, можно попросить вас о небольшой услуге…
Было поздно, он вез ее домой на такси. Автомобиль остановился на другом конце улицы Лафонтена, как всегда подальше от соседских глаз.
– С удовольствием.
– Прийти поговорить с Полем пару минут.
Возникла пауза.
– Поговорить о чем?
Мадлен чуть не засмеялась. Торопливый тон Дюпре выдавал его беспокойство. Мадлен не могла отказать себе в удовольствии потянуть:
– По вопросу… личному, я думаю. Но если вам неловко…
– Нет, Мадлен. Вовсе нет…
Его ответ прозвучал мрачно. Как когда Дюпре разговаривал с Робером Ферраном – сразу становилось ясно, что он хочет надрать ему задницу.
– Спокойной ночи, господин Дюпре.
Она открыла дверь, улыбнулась.
– Спокойной ночи, Мадлен.
Дюпре надел костюм. Он пришел туда впервые.
Тут же прибежала Влади, жеманясь, девушка на выданье.
– Miło mi pana poznać![35]
– Да, мне тоже, – ответил Дюпре.
Они повернулись к входу в гостиную, откуда показался Поль.
– Поль, – сказала Мадлен, – это господин Дюпре.
Мальчик протянул руку, но издалека, потому что коляска не проходила. Дюпре направился к нему:
– Здравствуй, Поль.
Все ощущали неловкость, Мадлен взяла ситуацию в свои руки:
– Господин Дюпре, чашечку кофе?
Он не хотел. С тех пор как Мадлен застала его врасплох со своей просьбой, он стал беспокойным, тревожным. Он, который обычно так хорошо спал, стал просыпаться среди ночи – на ум ему шли новые для него вопросы, которые его вроде бы не должны были касаться. Теперь, когда он пришел, он спешил покончить с этим. Он не сбежит. У него имелся тщательно продуманный план. Он ни в чем не винил Мадлен, мать-одиночка находит помощь, где может, но, по его мнению, она действовала неправильно, не была откровенна, поэтому он злился.
Дюпре показал на Поля:
– Я пришел поговорить с этим юношей, полагаю.
