Комнатка наша была не маленькая и продувалась ветром со всех сторон. В одном углу стояла старинная деревянная кровать, в другом — стол, два стареньких стула и скамья для гостей, как пояснил хозяин квартиры: Здесь под крылышком Ивана Ивановича я и нашел приют. Стены комнаты были оклеены губернской газетой, которая сообщала об убийстве кулаками селькора Афони Бологова. Этому событию была посвящена целая страница. Какой-то местный художник на рисунке изобразил селькора молодым и бравым парнем в шапке, ушки шапки опущены вниз; на других рисунках были изображены убийцы. Бородачи сидели и злобно, по-совиному, смотрели из-под нависших бровей. Тут же был нарисован и дом, в котором свершилось злодейское дело. Я весь вечер читал и перечитывал газету, и мне стало не по себе.
— Ты бы, Иваныч, обоями оклеил, — сказал я.
— А зачем, почитаю и усну. Как-никак газета…
Утром Иван Иванович повел меня в главную школу, где находились другие учителя. Эта школа, как я узнал потом, стояла почти рядом с лавочкой. Была она побольше и тоже с мезонином, где и застали мы двух учительниц. Я сдернул с головы шапчонку и поздоровался с ними за руку. Та, что моложе (как оказалось, она и была заведующей), обрадовалась моему прибытию.
— Вот и хорошо, все ж укомплектовали. Как устроились? Были ли в сельпо? У председателя сельсовета? Первый класс вас заждался…
Заведующая Анна Георгиевна говорила быстро, и я не успевал отвечать на вопросы. Вторая учительница была старше первой и казалась неприветливой. И правда, в своем черном, старинного покроя платье, с тугим узлом волос, уложенном на затылке, она выглядела чопорной и строгой, даже суровой. Окинув меня взглядом, она спросила:
— И вы, коллега, думаете, справитесь?
— Попробую…
— Как это «попробую»? Нечего, коллега, пробовать.
— Так, Аполлинария Иннокентьевна, он ведь еще студент.
— Ах, студент? Мы, милая, сорок две живых личности доверяем…
— Ничего, ничего. Звать-то вас как? И отчество обязательно. Аполлинария Иннокентьевна у нас очень требовательна.
— А как же, коллега. Можно культурное растение вырастить, а можно и сорняк развести, — и, блеснув глазами, взглянула на меня через стекляшки пенсне. — Не обижайтесь. Сорок две личности… Это серьезно, коллега, слишком серьезно.
Я спустился по лесенке. Как раз из учительской все ходили через класс, в котором я должен заниматься. Прошел к учительскому столу. Длинная, большая комната — вся в окнах. Окна с трех сторон. Здание старое, приспособленное. В простенке класса висит список учащихся. Над списком картина: лиса преследует зайца. Лиса рыжая-прерыжая. В углу самодельный столик, заляпанный чернилами. На столике в коробке стоят непроливашки. Три ряда парт. Напротив среднего ряда — стол и табуретка. Я сел на табуретку и взглянул в глубину пустого класса. Завтра заполнят его мои ученики. И я подумал о своей судьбе: «Это серьезно, коллега… Слишком серьезно».
Годы шли трудные. Продукты выдавались по установленным нормам. После обеда мы с Ивановичем пошли в сельповскую лавочку. Мне выдали пшеничной муки на полмесяца, свесили в кулек конфет-катышков, налили пол-литра льняного масла.
— Ни табаку, ни папирос нет, — словно извиняясь, сказал продавец и забросил на плечо конец ярко-желтого кашне.
— Я не курю, — признался я.
— Куришь не куришь, у нас все должно быть выдано по норме. А как же… Положено — получай, и никаких гвоздей. Вот, пожалуйста, припрятал для всякого случая, — продавец выбросил на прилавок пачку «Пушки». — Кури на здоровье, товарищ учитель… А за керосином с бутылью приходи сам или сторожиху пошли.
Муку я передал сторожихе, которая пекла и для Ивана Ивановича. Тесто она готовила по-своему, оно получалось жидким и пироги расплывались, мы величали их «растягаями». «Будут ли сегодня, Аннушка, наши растягаи?» — иногда спрашивали мы. «Будут, будут, соколики, кушайте на здоровье!» — отвечала Аннушка и добавляла в тесто воды. Она, похоже, верила, что чем жиже тесто, тем спорее.
Вечером Иван Иванович проверял ученические тетради, а я, еще не успев привыкнуть к своему новому положению, снова перечитывал на стенах губернскую газету. Читал и думал, как прав был наш учитель Пищухин, который говорил нам, что деревня — передовая линия классовой борьбы. Подтверждение тому — убийство Афони Болотова.
На следующий день я пошел на уроки, как настоящий учитель. Заведующая школой спустилась со мной в класс и представила меня ученикам. Сказала, как меня надлежит им звать, говорила, чтобы они слушались, не шалили, а при надобности поднимали руку. Я смотрел на своих учеников — вихрастых мальчишек и девчонок. Какие они все разные. И никак не мог отделаться от напутствия коллеги: «Это серьезно… Слишком серьезно».
Когда заведующая поднялась в учительскую, я, пригладив ладонью свой ежик, сказал:
— Ну вот, я ваш учитель…
— А мы знаем, — хором пропели ученики.
— Откуда?
— Она же сказала.
— Это наша заведующая, Анна Георгиевна. Я буду вас учить читать, писать, считать… А ну-ка прочитайте мне слово на доске.
Я показал на слово, составленное из азбуки.
