Одна из них называлась «Лампа Алладина». Кто такой Алладин, я, конечно, и понятия не имел. Эта книга, говорила мне мать, ценная, и просила беречь ее, не давала в ней малевать. В книге этой были красочные картинки, даже одна под бумажной «мережкой». А на мережке той был нарисован чайник. Возьмешь за крышку, потянешь вверх, мережка раскрывается, а под ней виднеется богатый диван, как у дяди Вани, а на диване том сидит в окружении слуг какой-то человек в дорогом балахоне, в шапке с кисточкой на макушке. Я всматривался в человека. «Кто же такой? Не похож на купавских мужиков. Может, царь, или какой другой богач?» Тетя Аня сказала, что это принц. Вторую книжку, старенькую и потрепанную, с картинками, раскрашенными мной цветным карандашом, который подарил отчим, Аня взяла для меня.
— Вот тебе сказки, — сказала она.
— А какой бабушки? — спросил я, так как был уверен, что сказки рассказывают только бабушки, как моя.
— Сказки Гримм, — улыбаясь, ответила тетя Аня, и начала читать о храбром портняжке.
«Сказки бабушки Гриммы» — так назвал я эту книжку — мне сразу пришлись по душе.
На первой странице встретилось незнакомое слово «варенье». Тетя Аня пробовала объяснить, но я никак не мог уразуметь, так как никогда не ел варенья. Подошла мать и сказала:
— Какой ты беспонятный, это же сладкий кисель с ягодками.
С тех пор я долго считал, что кисель и варенье — одно и то же, но почему-то мы свой кисель не намазывали на хлеб, как делал портняжка, а хлебали его ложкой.
Когда храбрый портняжка стал бить суконным лоскутом мух и побил семерых одним махом, тут я совсем развеселился. А тот портняжка расхрабрился и, чтобы прославить себя, бросил все и пошел по белу свету. Встретился он с великаном, который сжимал в руке камень так, что из него текла вода. И хотя великан был силачом и хвалился своей непомерной силой, но все равно храбрый портняжка обвел его вокруг пальца. А потом даже обдурил короля и взял в жены его дочь. Все это меня не на шутку занимало, и я завидовал ловкости портняжки.
Сказку о храбром портняжке тетя Аня читала мне почти каждый день. Еще читала она про бременских музыкантов.
Так у меня появилась в доме новая сказочница — бабушка Гримма. Когда я научился читать сам, частенько эту книжку клал к себе под подушку и думал: хорошо бы мне все запомнить до единого слова.
Как-то мать сказала, что нашей гостейке скучно одной, не пригласить ли к нам девушек посидеть вечерком. Такие сходки назывались посиделками. Я обрадовался и захлопал в ладоши. Только бабушка была не особенно рада: зачем, мол, звать-то, только избу выстудят.
— Выстудят, так натоплю. Дров у нас нет, что ли? — ответила спокойно мать.
Моя мать и бабушка были во всем разные люди.
Бабушка, высокая, полная старуха, редко шутила или смеялась. В деревне ни к кому не ходила, была строга, вела себя замкнуто. Но надо отдать должное, она любила меня, по-своему жалела, охотно рассказывала о моем отце, хотела, чтоб я был продолжателем крестьянского рода. Видя, как отчим приучал меня к крестьянскому делу, она радовалась и не раз повторяла мне:
— Земли держись, парень, она не обманет.
— Как ее держаться-то? — спрашивал я.
— Чудной, за плуг, за лошадь держись. Не изменяй родному дому. Будь хозяином на земле! Не бегай, как вон дядя Ваня…
Мать моя, напротив, была и характером, и наружностью другая. Низенькая, щупленькая, моложавая, бойкая и общительная. Ее многие в округе знали, и она знала всех. И будто вспоминая свою быстро промелькнувшую молодость, она как-то больше тянулась к девушкам, старалась поговорить с ними, сделать им что-то приятное. Порой, смотря на них, она завидовала их молодости, не раз с горькой досадой говорила:
— А я-то как провела молодые годы? И не видела… Теперь живи вот век за холщовый мех…
Хотя бабушка и ворчала, но главной хозяйкой в доме уже была не она, а мать. В тот же день она послала меня приглашать девушек к нам на вечерок. А девушки и рады были.
Мать вынесла из избы в сени светец, — иногда мы сидели с лучиной, — начистила оставшимся от дяди Вани «ершиком» стекло, добавила керосину в лампу и повесила ее под железный круг над столом.
Вскоре собрались и девушки. В избе стало оживленно и весело. Девушки расселись по лавкам и занялись своим делом: кто начал прясть, кто вязать, а Кланя Бессолова вышивала себе кофточку.
Мать принесла из сеней скамью, поставила к заборке. Посиделки без парней да гармошки не бывают. Это уж заведено: где девушки, там и парни.
Я залез на полати и, положив под голову подушку, наблюдал за происходящим в избе.
С краю сидели наши — белолицая и русоволосая Кланя, рядом — Кузьмовнина Катя, а дальше шли гостьи. Им — красный угол, передняя лавка. К девушкам с краю подсела и мать, она шила мне рукавички. У ног ее, разморившись от тепла, лежал мой Урчал.
Девушки о чем-то поговорили меж собой, пошептались и запели какую-то длинную песню. Начала ее звонкоголосая тетя Аня. Она была настоящая певунья! Я радовался и гордился ею.
выводила она негромко.
