Наконец-то брякнула на крыльце щеколда, в сенях послышались тяжелые шаги. Открыв дверь, с клубами морозного воздуха отчим вошел в избу, развязал башлык, сдернул с головы шапку и, обмяв с усов сосульки, не раздеваясь, опустился на лавку.
Вслед за ним вошел Оля, сел к заборке. За ним зашли вместе с матерью Платоновна и Катя.
— Чего нового-то слышно, Петрович? — спросил Оля.
— Горе-то, горе какое… — тихо произнес отчим и достал из кармана газету. — Слушайте…
И он развернул большой лист.
Я слез с печи, подбежал к отчиму, из-за его плеча глянул в газету — и увидел Ленина, такого же, как у нас в классе. Только здесь почему-то портрет был в большой черной рамке.
— …Неожиданно вчера в состоянии здоровья Владимира Ильича наступило резкое ухудшение… — горестно читал отчим.
Я взглянул на мать. Она, казалось, стала еще ниже ростом и вытирала ладонью глаза. Платоновна и Катя тоже плакали. Я перевел взгляд на отчима. И у него по щекам текли слезы.
И я понял все…
Я бросился на печь, забился в угол и тоже заплакал. Только одна бабушка не плакала, она еще не знала, что произошло.
— Не обидел ли тебя кто? — озабоченно спросила она меня.
— Учитель сказал, если бы не Ленин, мы бы не учились…
— Так ведь учишься же ты, учишься… Не все же холода будут.
— Ленин-то умер, — прошептал я.
Бабушка охнула и с кончиком платка полезла к глазам…
Таким на всю жизнь запомнился мне этот день.
После январских холодов начались метели. А метели здесь хуже, чем холода. Случись в поле сбиться с пути, и — пропал. Вдоль дороги устанавливали вехи — еловые разлапистые сучья. Они служили своеобразными маяками для путников. Мы с Колей однажды решили переночевать в Виталейкиной деревне. Коля пошел к своим родственникам, а я к Виталейку, который каждый день звал меня в гости. Мать накануне напекла мне шанег. Кроме шанег, положила в сумку пшеничную булку, наказала, когда, мол, будешь есть, — угости всех.
Виталейко обрадовался, что я к нему собрался. В тот день он все время крутился около меня. Из училища мы пошли вместе.
— Ты не бойся, у нас хорошо. Спать будем на полатях. Тепло там. А вечером на санках покатаемся.
— С катушки?
— С катушки — пустяки! Мы прямо с дому… с охлупенька. Несет-несет, стряхнет на сарай, с сарая — на дрова, с дров — на крутик, с крутика прямо бултых в речку… От как!
— Отец-то не ругается?
— Чего ругаться? Крыша не проломится… на слегах лежит.
Дом у Виталейка неказистый — большая старая изба да сени. К сеням бочком еще прилепился дощатый сарай.
Виталейко взял голик и, очистив мои валенки от снега, оглядел меня со всех сторон.
— Видишь, как я за тобой ухаживаю, — сказал он.
В избе на лавке сидел Виталейкин отец в кожушке и шапке.
— Ишь ведь, малы-малы шкеты, а запятки вытолкали, — подшивая валенки, бурчал отец, будто жалуясь.
— Это о сестренках моих, — пояснил Виталейко. — Трое их тут. Всю печь вон заняли. Эй вы, тараканы запечные!
— А ты клоп кусачий, — послышалось с печи в ответ.
— Я вот вам! — погрозил им Виталейко.
— Тихо-о-о! — крикнул Виталейкин отец и встал.
Он был без ноги и, держась рукой за заборку, потряс костылем.
— Я вот вас, шкеты…
— Это он их любя, — пояснил мне Виталейко. — Еще ума у них нет, вот и шкеты. Скоро в училище надо, а они… Девчонки и есть девчонки…
— Хватит тебе, Виталей. Проголодались? Бери там молока у матери, капусты… Репа пареная… Угощайтесь.
Виталейко принес на стол кринку молока, достал из печки горшок с пареной репой и принялся угощать меня. Я тоже полез в сумку.
— Шаньги не трожь, — сказал он наставительно. — На полатях съедим. А теперь за булку возьмемся. Так, что ли? Без запечных тараканов, а?
А «тараканы» были уж тут как тут. Одна из девчонок, глазастая Марфутка, самая бойченькая и смешливая, залезла в мою сумку и сообщила всем о шаньгах.
— Ишь ты, все пронюхала, — добродушно проворчал Виталейко. — Теперь не отвяжутся, придется угощать.
— И меня! И меня тоже! — закричали остальные.
— Цыц, шкеты! — пригрозил отец. — Вот я матери… Придет, задаст вам.
Я вспомнил материн наказ и, достав шаньги, угостил ими девочек.
— Что, понравился гостинец? — улыбаясь, уже ласковее спросил Виталейко. — Не шалите у меня только… — и он опять погрозил им пальцем. — И ведь не боятся, шкетки. Берите и мой пай. Я и хлеба с капустой наемся. Я большой.
Наскоро поев, мы с Виталейком пошли кататься. С нами увязалась и Марфутка. Ее лицо, круглое, как солнышко, сияло от удовольствия.
Виталейко взял свои санки. Плохонькие, правда, разбитые, но санки.
— Ты не смотри, что они такие, они прыткие. Починю вот еще. Ух-ух-х…
Мы все трое взобрались на крышу избы. Виталейко подошел к выставлявшейся из снега трубе. Сдернув с рук рукавицы, потер над трубой руки, подтолкнул меня:
— Грейся. А то тут, на ветродуе…
Вместе с нами над трубой грела руки и Марфутка.
— Кто первым поедет? Разыграем или как?
— Давай ты сначала.
— Ну, раз по согласию, тогда можно и мне, — сказал Виталейко. Поставив санки на укатанный скат, он ловко вскочил на них и стремительно полетел вниз.
