Я подсел к Сереге бочком. Хотя и тесно, но ничего, писать можно. Вошел учитель Валентин Валерьянович. Высокий, с крупной лысеющей головой, он хромал и носил всегда толстую суковатую трость с загнутой ручкой. Она походила на подгоревший калач. Пройдя к столу, Валентин Валерьянович привычно кинул трость на спинку стула и тяжело опустился на него. Неторопливо достал из кармана пенсне и, нацепив его на мясистый нос, уставился на нас.
— Бахтияров, раздайте листки!
Когда Серега выполнил просьбу учителя, Валентин Валерьянович сказал, чтобы мы не списывали друг у друга, не разговаривали между собой, а «трудились индивидуально, каждый за себя».
Диктовал Валентин Валерьянович громко и отчетливо, но писать под его диктовку было не просто. Он подчеркнуто «акал». Это было непривычно для меня и сбивало с толку.
Когда диктант закончили и все стали проверять его, Серега взглянул ко мне в листок и, ткнув пальцем, шепнул:
— Карова — ошибка, вада — вторая.
— Он же так говорил, — ответил я смущенно.
— Он так, а ты эдак… По-своему делай…
Учитель заметил наши разговоры и, встав, предупредил, что если мы будем и дальше подсказывать друг другу, то он вынужден будет сделать в списке пометку и снизить нам оценку.
— Он, Валентин Валерьянович, пишет «карова», — как ни в чем не бывало выскочил Серега.
Все весело засмеялись.
— Он пишет, он и должен знать, что пишет, — холодно ответил учитель и попросил Бахтиярова собрать листочки.
Я понял, в чем была моя ошибка, и тотчас же везде исправил «аканье» на «оканье».
Так начался для меня первый экзамен.
Прошел и устный экзамен по русскому языку. Я прочитал отрывок из какой-то толстой книги. Читал без запинок, громко. Даже слишком громко, полагая, что в этом главное. Потом рассказал наизусть стихотворение о Парижской Коммуне. Валентин Валерьянович, поджимая под стул ноги в яловых сапогах, спросил меня о том, что я еще читал.
— Сказки братьев Гримм могу рассказать, — охотно отозвался я. — Батюшкова стихи читал. Еще «Лампу Алладина»… «Робинзона Крузо»…
— Ну, достаточно, мальчик, — прервал меня учитель. — Книги — наши общие друзья, — заключил он и, взяв в руки толстый цветной карандаш, склонился над своей тетрадью.
Я не спешил уходить и стоял у стола. Хотелось узнать, какую же отметку поставит мне учитель. И, словно чувствуя мое мальчишеское любопытство, он взглянул на меня и сказал всего лишь одно слово:
— Садись!
— И все? — неожиданно вырвалось у меня и, вырвавшись, это слово вдруг меня испугало.
— А чего же еще? Теперь учиться дальше будем.
Я ушел на свое место как именинник.
Серега протянул мне большую мягкую, как булка, ладонь, и похвалил:
— Скажи, пожалуйста, даже сказки подсунул. Теперь уж, парняга, тебя примут. Я по его лицу понял, как он тебя слушал.
Через день мы держали экзамен по географии.
— Теперь «борода» придет, — сообщил всем перед началом урока Серега. — Совсем как мужик… Раньше, рассказывают, даже в лаптях ходил, как один граф на картине. У нас в квартире висит. Лошадка беленькая, и соха… землю-то которой… ковыряют.
— Землю не ковыряют, а пашут, — обидевшись, поправил я. — Видать, ты не из деревни? Отец-то кто? Не пашет?
— На одной-то ноге? — ответил вопросом Серега. — Батя у меня портной.
И в эту минуту как-то совсем неожиданно, бочком, вошел в класс новый учитель.
Он был невысок ростом. Добрые голубые глаза будто освещали его лицо. Он шел между партами быстрыми шажками. Большая рыжая борода пышно покоилась у него на груди.
— Ну, что же, ребятки, теперь давайте поговорим с вами о нашей планете: где какие города, какие народы в них живут, — остановившись у стола, скороговоркой начал учитель.
— Видишь, как разговаривает-то с нами, — пробасил Серега.
— С Бахтиярова и начнем, — сказал спокойным голосом учитель.
— К столу, Илья Фомич, или с места можно?
— Все будем выходить к столу.
Илья Фомич окинул взглядом огромную зеленовато-бурую карту, висевшую на стене, и потер руки, будто собираясь свежевать ее. А потом снова взглянул на нас, улыбнулся.
— Не надо волноваться, здесь все свои. Спокойно выходите, ребятки, у карты и будем беседовать. Один не знает, другой добавит, а то и я, глядишь, кое-что скажу…
Я с удивлением глядел на занятного бородача. На душе стало как-то сразу тепло. Я совсем позабыл, что идут экзамены и что вот сейчас решается судьба каждого из нас. Вопросы этот учитель задавал по-своему, интересно. Они были понятны мне и казались совсем простыми. Хотелось поскорее пойти к столу и отвечать ему. Однако некоторые из ребят в ответах путались. Тогда Илья Фомич обращался к классу. Я почти на каждый его вопрос поднимал руку и уже несколько раз отвечал с места. Вижу, и учитель меня приметил. Оглядывая класс, он уважительно, как мне показалось, сказал:
— А как думает… — и назвал мою фамилию.
«Как думает?» — удивился и обрадовался я и, поднявшись, с достоинством ответил на вопрос.
Теперь Серега все время поглядывал на меня и, кивая в мою сторону, шептал своему молчаливому соседу:
— Смотри-ка… Гаврош-то…
По алфавиту я стоял в числе последних. Почти последним и вызвал меня к столу Илья Фомич.
