Груню-партийку мы застали дома. Худенькая, черноволосая, она радушно встретила нас.
— Что стряслось, ребята?
Мы рассказали о встрече с Костюхой. Показали выданный нам важный документ.
— Сейчас переоденусь и — к Костюхе. Выбьем кулацкие вилы из несознательных рук, — сказала Груня и тотчас же стала собираться.
Мы все вошли во двор к Костюхе. Мужик, ловко взмахивая топором, рубил свиную тушу на части.
— Ну-к, что ж ты, Константин Наумович, за вилы хватаешься? — подойдя, укоризненно спросила Груня.
— Какие вилы? — как будто ничего и не бывало, степенно ответил мужик. — В руках у меня топор, а вил нет. Это показалось им.
— Не-е, не показалось.
— А кожу почему не снял? Почему кожевенное производство на голодном пайке решил оставить?
— Так кожа-то чья?.. Ужель нельзя распорядиться?
— Как на собрании объясняли?
— Баба моя была на собрании, баба… Она неграмотная…
— Еще не прошла ликбез? Записывайте, ребята, будем снова учить. Зима долга.
— Врет он, леший, две зимы с букварем сидела, — огрызнулась на мужа женщина. — Чего уж тут, Константин, говори прямо, попали на акт. Не одни мы эдак-то поступаем с кожей…
— И других проверим, — записывая фамилию мужика в блокнотик, сказал я твердо. — Все ваши лазейки найдем, вскроем.
— Как же не вскрывать, надо вскрывать, надо, — согласился Костюха. — Только бы раньше надо двинуть вашу «кавалерию»… Вот что, давайте-ка, ребятки, в избу… Отогрейтесь, выпейте молочка…
В очередном номере газеты появилась наша заметка с необычным названием «Верхом на поросенке». Заметку мы с Петькой писали вместе и получилась, на наш взгляд, она острая, с юмором. В тот вечер, когда печатали газету, я почти не отлучался из редакции.
Кругом пахло свежей типографской краской. Печатница не раз приносила редактору большой лист будущей газеты. Он что-то правил в ней, вычеркивал, и я все боялся, как бы редактор что-нибудь не вычеркнул из нашей заметки. А когда он все поправил и сказал: «В печать», я успокоился — газета, значит, получилась. Через несколько минут печатница снова принесла оттиск полосы и подала редактору. Тот быстрым наметанным взглядом пробежал лист и, больше ничего не поправив, передал его мне.
— Читай, журналист, свой очерк…
Дрожащими руками я ухватился за газету. Краска на бумаге еще не высохла, липла к рукам. Я не боялся, что испачкаюсь, мне нравилось, что я стану походить на здешних людей, ведь я тоже участвую в газете.
Я вглядывался в полосу и не сразу нашел свой материал. Я искал в углу маленькую заметку, а она получилась совсем не маленькая и шла по самому низу через всю страницу. Под заголовком кто-то приписал слово «очерк». А может, это слово совсем лишнее? Я хотел высказать свое опасение редактору, но побоялся: вдруг ему не понравится мой вопрос и нашу статью заменят другой? «Очерк так пусть будет очерк… Не все ли равно…» И внизу — наши с Петькой фамилии. Я разглядывал газету и удивлялся. Давно ли никакого очерка не было? Мы взяли чистую бумагу и начали писать. А теперь, смотрите-ка, очерк, печатными буквами, как в книгах. Меня охватило чувство радости. Я ждал газету, как когда-то ожидал праздничные пироги. А редактор, все понимая, улыбался.
— Ну, журналист, узнаешь свое творение? — сказал он. — Понимаешь, в тысяче газет загремит ваш очерк.
— А очерк-то почему? — все же решился я спросить.
— А потому, что он с художественной изюминкой написан… И главное — подсмотрено все в жизни… документально… Вот так и дальше пиши, тысячи людей читать будут. Многие теперь в Костюхе узнают себя, многие…
На квартиру я вернулся поздно. Зина удивленно взглянула на меня.
— Ты где так вымазался? И руки, и лицо…
Я молча с достоинством вытащил из-за пазухи газету и шепнул:
— Пока секретно… до утра…
— Что такое?
— Верно, верно, никому не разрешают. Редактор взял одну газету да мне еще дал. Читай вот очерк. А кто его сочинил, этот очерк… с изюминкой?
Зина взяла пахнущую краской газету и, вдруг чихнув, сказала:
— Пахнет-то от нее как…
— Это хороший запах… Понимаешь, журналистский. От всех газет свежих так пахнет. Вот почитай… и о тебе тут есть, как ты ясли на правильный путь наставляешь.
Зина, прочитав, вдруг вскочила и, схватив меня за плечи, начала трясти, кружить, приговаривая:
— Не так, не так… Не меня надо хвалить, а тетю Настю. Шутка ли — двадцать ребятишек…
— Обожди, напишем и о Насте, — отбивался я от Зины и, может, впервые подумал о том, какое ответственное дело мы с Петькой совершили. Зина вроде и не согласна с нами. А как встретит нашу статью Костюха? Как посмотрит на все это Груня-партийка?
И вдруг отчего-то стало тревожно на душе. Так ли мы написали с Петькой? Может, ошиблись в чем? Хотя сам редактор проверял. Сказал, что все на своем месте, с изюминкой. Ему-то можно поверить.
На следующий день мы с Петькой были точно именинники. По школе только и говорили о нас.
Деменька Цингер подошел ко мне и спросил:
— Зачем очерком-то назвали?
— Это не мы, а редактор.
За нас вступился Гриша Бушмакин.
— Очерк и коротеньким может быть. Тут все документально…
