Он постоянно отирался у пивных ларьков около тракторного завода, сшибал у тех, кто его не знал, мелочь. А что, пиво стоило полулитровая кружка двадцать две копейки, надо было набрать совсем немного, а если еще подсобрать пустые бутылки в скверах, то вполне получалось на четвертинку. Больше ему не надо было — своей дури хватало.
Тракторостроителей, способных купить ему кружку пива, не было. Не нашлось бы такого сердобольного дурака. Все в округе знали, что в войну Федя был в карателях у немцев, получил звание ефрейтора и фашистскую Бронзовую медаль за храбрость. А немцы дураками не были, они зазря медалями не разбрасывались, поэтому и выходило, что руки у Феди были по локоть в крови. Оттуда и прозвище — Зверь.
Двадцать пять лет за сотрудничество с оккупантами и измену Родине Федя Зверь уже отсидел. Вышки ему не дали, хотя у гэбешников и чесались руки. А все просто — свидетелей, что Федя участвовал в акциях, не осталось. Хорошо он делал при немцах свою черную работу, вот и не оказалось в живых человека, способного сказать слово против него.
Когда Федя напивался, глаза у него становились белыми, как у слепого.
Ненавидяще глядя в толпу у киосков, он принимался тяжело цедить слова, как пули для «шмайссера» отливал:
— Коммуняки! Козлы! Мало я вас под Ровно пострелял! Мало мы вас в Минске вешали!
Тракторостроители народ простой, среди них всегда найдется человек, который искренне полагает, что за оскорбления человек должен ответить, поэтому рыло Феде Зверю чистили с привычным уже удовольствием, но ему всегда было мало. Есть такие люди, скверный нрав их может изменить только смерть.
Время от времени кто-то из КГБ поднимал старое дело и начинал искать свидетелей. Бесполезно. Федя Зверь со смертью был на «ты», поэтому ничего с ним поделать не могли — смерть хорошо хранила их общие тайны.
Неважно, сколько он портил бы кровь любителям «жигулевского», может быть даже до столетия Победы, только на беду Феди оказался один раз в очереди приезжий из западных районов страны. Было ему под шестьдесят, и все, что происходило в Ровно и Минске, он знал не понаслышке, поэтому и принял слова зверя к сердцу ближе, чем все остальные. А поскольку рос на бульбе и драниках да на сале украинском, он и вымахал под два метра и кулаки имел соответствующие. Нашли наутро бывшего карателя с множественными ушибами всего тела, включая голову. Травмы эти оказались несовместимыми с жизнью, как несовместим был с этой самой нормальной жизнью сам каратель.
Похоронили Федю без почестей — не в Германии живем, а виновного никто не искал.
Итак, они ушли.
Расстрелянные, сгоревшие в паровозных топках, повешенные на виселицах городских площадей, в умных пенсне и с грубоватыми обветренными крестьянскими лицами — светлые мученики идеи.
Поля, где каркало воронье, дерясь над рассеченными шашками черепами, снова поднялись хлебами, закат перестал сочиться кровью, звезды прекратили свое падение вниз, и голубые небеса обещали мир и спокойствие, которое оказалось обманчивым.
Потом были лагеря. Потом были мерзлые пайки хлеба, падали топоры из отмороженных рук. На них лаяли овчарки, их ловили в прицел длинных черных винтовок озлобленные доставшейся службой часовые, письма, которые им писали, не доходили до них, ведь десять лет без права переписки — это и была смерть.
Потом были оборванные границы, потом был крик расстрелянных людей в Бабьем Яре, кровь на зеленой траве и кровь на песке, безногие аккордеонисты в электричках, ночной вой молодых вдов, чьи измученные сильные тела требовали любви.
Господи! Ну скажи, для чего было все это?
Выросли и не спросили.
Просто не приняли. Крови не приняли. Но взяли то, что было оплачено этой кровью. По праву наследников.
Все несказанное осталось павшим. Они заплатили сполна. Их упрекнуть не в чем. Длинный путь к справедливости, о которой они мечтали, выпил всю их кровь.
Дети, которые так и не научились жить по мечте, возложили свои ошибки на родителей, которые легли в землю. Родители не в обиде.
Они и здесь до конца исполнили свой родительский долг — приняли на себя собственные ошибки и все будущие ошибки своих детей.
Немец приехал в Сталинград.
