Вернувшись в отель, он пойдёт в душ смывать с себя песок, а я надену его рубашку — и она с лёгкостью застегнётся у меня на груди — и закажу бутылку Moet & Chandon в номер, и мы будем пить шампанское и любить друг друга всю ночь. И уже на рассвете, лёжа в огромной смятой постели и наблюдая, как колышется занавеска и как по потолку проносятся огоньки машин с Невского, он задумчиво скрутит из мюзле кривое кольцо и наденет его мне на палец. Я возмущённо ткну его в плечо, а он опомнится, разнервничается и, с трудом подбирая слова, возьмёт с меня клятву обязательно сообщить ему, когда я буду готова стать Морозовой. Я улыбнусь, кивну и поцелую его в сердце.
А когда он уснёт, привычно прижав меня к себе, я бесшумно расплачусь в подушку.
Впервые в жизни — от счастья. От всепоглощающего истинного счастья.
Потому что даже во сне он будет держать меня крепко.
Как и обещал.
Конец
