Бот Татари спустили на воду, путешественники перенесли свой багаж и попрощались с друзьями; мы отплывали. В последнюю минуту Таимага вдруг передумала и отказалась меня сопровождать; она убежала в хижину Руери и, схватившись за голову, стала плакать. Ни мои просьбы, ни уговоры Татари не могли изменить неожиданного решения этой женщины, так что мы вынуждены были уехать без нее.
Переправа длилась четыре часа. В открытом море был сильный ветер, и наш бот наполнился водой. Кошки, совершенно вымокнув и устав мяукать, улеглись около девочек.
Промокнув до костей, мы пристали далеко от цели путешествия в дикой и волшебной бухте округа Папетуаи и вытащили наш бот на коралловый берег. До округа Матавери, где жил сын моего брата, было отсюда очень далеко. Начальник Татари дал мне в провожатые своего сына Туиро, и мы отправились вдвоем по едва заметной тропинке под сводом пальм и панданусов.
Нам встречались деревни, и туземцы, неподвижно сидя в тени, провожали нас глазами. Молодые девушки, улыбаясь, предлагали нам кокосы и воду.
На полпути мы остановились у старого начальника Таирапа. Это был степенный седой старик, он вышел нам навстречу, опираясь на плечо девочки. Старик бывал в Европе и видел двор Людовика-Филиппа. Он рассказал нам о своих впечатлениях, и можно было подумать, что слушаешь рассказ старого Шактаса Натчез о Короле-Солнце.
Около трех часов пополудни я простился с начальником Таирапа и продолжил свой путь. Мы шли еще около часа по песчаным тропинкам владений королевы Помаре. Наконец мы достигли прелестной бухты, где кокосовая роща качалась под морским ветром:
Среди этих громадных деревьев я чувствовал себя ничтожным, крошечным насекомым в зарослях тростника. Их высокие тонкие стволы были пепельного цвета земли, и только иногда на этом сером фоне выделялись панданусы и цветущие лавры. Голая земля была усеяна обломками кораллов, сухими стволами и листьями. Темно-синее море разбивалось о белоснежный коралловый берег. На горизонте в тумане виднелся Таити, освещенный тропическим солнцем.
Ветер уныло гудел над головой, как в трубах органа; и голова моя наполнилась мрачными мыслями, страшными предчувствиями. Воспоминания о брате, которые я желал освежить, восстали из мрака прошлого, как будто я перенесся в детство.
— Вон, — сказал Туиро, — родственники Таимаги, наверно, здесь и ребенок, которого ты ищешь, и его бабушка Гапото.
В самом деле, мы увидели группу сидящих в тени туземцев, тут были женщины и дети, темные силуэты которых отражались в море. Мое сердце усиленно забилось при мысли, что сейчас я увижу еще незнакомого, но уже любимого ребенка, маленького аборигена, связанного со мной могущественными узами крови.
«Вот Лоти, брат Руери, а это Гапото, мать Таимаги», — сказал Туиро, и старуха протянула мне руку. «А это Тамари», — он указал на сидящего у моих ног мальчика.
Я с любовью обнял сына моего брата, всматриваясь в него, надеясь найти хоть какое-то сходство с Руери. Это был прелестный мальчик, но в его открытом личике я узнавал только черты матери, ее черные, бархатные глаза. Он показался мне слишком маленьким — в этой стране люди и растения развиваются быстро, и я думал, что увижу тринадцатилетнего подростка с глазами Жоржа. У меня впервые появилось сомнение.
Узнать дату рождения Тамари было трудно, я тщетно расспрашивал женщин. Там, среди вечного лета, годы летят незаметно и понятие о времени весьма смутно. Однако Гапото сказала, что у начальника есть записи о рождении всех детей в их семействе, и эти бумаги хранятся в фарего (farehau) округа. По моей просьбе одна молодая девушка отправилась за ними в деревню Тегапю, прося подождать ее часа два.
Место, где мы находились, было одновременно и прелестно и ужасно. Ни один пейзаж Европы не может передать особенность полинезийских красот; их яркость поражает воображение.
Позади нас громадные утесы тонули в прозрачном небе. Вокруг огромной полукруглой бухты качались высокие кокосовые деревья; сиял ослепительный тропический свет. С моря дул сильный ветер, кружились сухие листья; страшно шумели волны.
Я рассматривал окружающие меня лица. Они отличались от таитянского типа: их выражение было более диким. В путешествиях привыкаешь ко всему. Однако иногда ум просыпается и вы поражаетесь странности окружающего. В первый раз удивленный нашим коренным различием, я смотрел на этих туземцев как на что-то невиданное, несмотря на то, что был одет как они и знал их язык, я был среди них как на необитаемом острове. Я чувствовал громадное пространство, отделяющее меня от земли, беспредельность моря и свое полное одиночество. И думал о брате Жорже и о том, что на далеких островах есть род, в котором будет течь наша кровь.
— Лоти, — сказала, вставая, старая Гапото, — не хочешь ли отдохнуть в моей хижине? Ты поешь и поспишь. Там мой сын Тегаро, и вы вместе придумаете, как вернуться на Таити вместе с ребенком, которого ты хочешь увезти.
