– Ваше высочество, составы из Бермонта и так имеют приоритет перед всеми остальными поездами, – покачал головой его собеседник. – Идут они на максимальной скорости, разрешенной для транспортировки боеприпасов и артиллерийских орудий. Ускорение продвижения эшелонов будет опасно как для берманских полков, так и для наших граждан. Там больше сотни орудий, четыре состава со снарядами и оружием. Рискованно ускорять.
– Понятно, – проговорил Байдек тяжело. – Держите нас в курсе, Андрей Львович. Геннадий Иванович, – он посмотрел на министра обороны, – что будем делать?
В двери проскользнул один из помощников Стрелковского, положил перед ним бумаги, что-то шепнул на ухо. Игорь Иванович взял их в руки, начал быстро просматривать.
– Дармоншир не спасешь парой полков, – сухо ответил Лосев. – Герцогство и так на удивление долго продержалось, но личный состав там уничтожен почти наполовину. Если отправлять к ним подкрепление из Центра – это те же несколько суток на переброску. Придется брать двадцать тысяч пехоты и около сотни орудий из Угорского армейского формирования. Их мы сможем перевести за ночь. Но, повторю, этим мы создадим огромную брешь в нашей обороне.
– Нам некуда деваться, Геннадий Иванович, – проговорил Байдек, и министр обороны хмуро глотнул кофе.
– Согласен. Распоряжусь, – неохотно отозвался он. – Теперь к ситуации на Севере. Выслушаем доклад генерала Ло́джеча.
– Коллеги, – Стрелковский поднял глаза от бумаг, – я прошу две минуты вашего внимания. У меня в руках запрос от Эмиратов. Ваше высочество, вы говорили, что была договоренность с эмиром Тайтаны. Он предлагал военную помощь от всех эмиров Мане́зии.
– Совершенно верно, – кивнул Байдек.
– Их эскадра подошла к нашей морской границе и ждет разрешения на высадку. Они готовы сразу выдвинуться к Угорью и поступить в распоряжение армейского командования.
Огонь в огне лениво ворочается, меняется, мечется, смотрит тысячей глаз, обнимает тысячей жарких потоков. Гигантская фигура в алой и золотой тьме светится золотом, как и ты сама, и ты зависаешь перед ней в эйфории, чувствуя, как струятся сквозь тело потоки первородной стихии.
Дошла.
Ты целую вечность двигалась вниз, в раскаленные недра Туры, почти потеряв себя. Забыв, как пахнут твои дети. Как ярки цветы летом, как сладок поцелуй мужа и крепки его руки, как ощущаются ток воды и земля под ногами, как овевает лицо ветер. Много раз переходя от отчаяния к яростной решимости и обратно, задыхаясь от одиночества и страха умереть, ты все-таки здесь.
Голос огня – как вибрация, что сотрясает тело, заставляет распадаться на частицы и вновь собираться. Голос огня – как ласковое поглаживание матери. Как объятия отца, которого ты почти не знала.
«Ты звал, и я не смогла не прийти. Но мне страшно здесь. Так страшно».
Ты сама растворена в огне, потеряна во времени и пространстве. И тело – золотое пламя, и мысли – алые всполохи энергии.
«Зачем ты звал?»
Алое марево волнуется, скручивая чудовищным давлением и снова отпуская. Тягучая стихия, опасная, горячая. Столько силы, что не выдержать. И все же ты выдержала. Спустилась вниз, в пылающую плотную тьму, ощущаемую алой и золотой, нашла того, кто звал, кто может помочь.
«Что мне сделать?»
Огромный пламенный зверь облетает ее – огонь в огне, сжатая живая стихия в бушующей стихии.
«Я дам тебе столько крови, сколько захочешь».
«Но ты же не возьмешь?»
Зверь взмахивает гигантскими крыльями, и ты вдруг понимаешь, как он одинок. Ты никак не можешь понять, на кого он похож, потому что облик его постоянно меняется.
«Мне тут тяжело, – объясняешь ты, разводя пылающими золотом руками. – Я слишком слаба для такой глубины».
Пламя тяжело вздыхает. Пламя плачет горючими жаркими слезами – и ты протягиваешь руку и гладишь его морду, похожую сейчас на морду гигантского быка с огненной гривой. Одна ноздря этого быка больше тебя в десятки раз.
«У меня наверху дом и семья. Дети. Я скучаю по ним».
