Наклон темной головы — и грудь обжег уже не нежный поцелуй. У Калли прервалось дыхание. Она хотела попросить пощады. Плевать на гордость. Повторения того, что случилось ночью, она вряд ли выдержит. Ее тело просто сгорит. Вместе с сердцем.Она увернулась от поцелуя в губы, вся изломилась, выгнулась и… увидела бабочку в строгой рамке, прислоненной к стене.Потрясающая бабочка.
—
—
—
—
—
До чего же время субъективно!
Два часа. Сто двадцать минут. Вечность! Целая жизнь. Чужая жизнь. Жизнь Ариадны. Яркая, шумная, полная похотливых восторгов, щекочущих мужских взглядов, раздевающих и шарящих, пробирающихся под платье и под белье. Легкая музыка, сладкий алкоголь, шуршащие баксы, зелеными бабочками порхающие по сцене и стелящиеся под ноги.
Как она выдержала эти два часа из чужой жизни — уму непостижимо. Ведь и в самом деле никто не догадался, что на сцене пела не Ари, не ослепительная Монпансье, одним взмахом ресниц повергающая ниц весь сильный пол, а ее бледная, хотя и точная копия.
Ее сестра-близнец.
Каллиста.
Из них двоих Каллиста считалась старшей. Она появилась на свет на пятнадцать минут раньше Ариадны. Имена им придумал отец, дважды раскрыв наугад сборник греческих мифов. Через три года они лишились своей матери, которую сбил грузовик. Через десять лет — выдумщика-отца. Два года назад — единственной бабушки, взвалившей в одиночку на себя нелегкий труд воспитания девчонок, которые внешне были похожи как две капли воды, но внутренне различались, словно север и юг.
Калли росла тихой, обращенной в себя девушкой. Она много думала, много знала, но мало о чем говорила вслух. Ей нравилось молчать, нравилось созерцать. Лет в пять из радуг и мелодий она создала свой особый мир, в котором вечно царило прохладное лето, и до сих пор пребывала в нем. Одна-одинешенька, не нуждаясь ни в ком другом.
Ари была огонь. Она всегда горела, полыхала, обжигала и испепеляла. Страсти вскипали в ней мгновенно, выплескивались наружу и ранили окружающих. Ей всегда требовались люди, общение, ей необходимо было смеяться, рыдать, вопить от счастья и изливать потоки слез, которые, как Каллисте иногда казалось, были тоже горячими.
Сестры вместе росли, играли и учились. Их сердца бились в унисон, но души соприкасались мало. Каллиста не пускала никого в свой прохладный мир, полный тихих минорных мелодий и ледяных сквозняков. Ариадна и не стремилась туда попасть. Ей, знойной и бешеной, было бы в нем ужасно зябко.
Единственное, что сближало сестер, — это музыка. Но если Калли была поглощена вечной классикой, то Ари обожала страстные ритмы нынешнего времени. Пока Каллиста ласкала свой совершенный слух произведениями Шопена, Моцарта и Бетховена, Ариадна упивалась пронзительными мелодиями современности.
Они обе имели прекрасный голос. Но Каллиста, обладая нежным, поистине хрустальным сопрано, не испытывала страсти к вокалу. Ариадна же пением жила, а может, это оно жило в ней. Ари напевала всегда, и ее приглушенный ласкающий бархатный голос, пусть не такой красивый и безупречный, как у сестры, мог гипнотизировать и погружать в транс.
Когда сестры остались одни на этом свете, они внезапно ощутили невидимые ниточки, прочно привязавшие их друг к другу с момента зачатия. Девушки начали сближаться вопреки тому образу жизни, который каждая из них избрала для себя.
Каллиста давала частные уроки музыки. Ариадна шагнула на сцену ночного клуба.
Именно здесь она получила все, к чему так стремилась в этой жизни: успех, славу, деньги, восхищенные взгляды, армию поклонников-толстосумов и завистливых соперниц.
Она взяла себе сладкий псевдоним Монпансье и от души наслаждалась приторной жизнью сахарной девушки.
