Я протянул руки к ее талии, и затем опустил их ей на бедра, сжав их слегка, притянул Фьору к себе. У нее не было времени снять хиджаб, потому что как только она отбросила с моего лица вуаль, всё ее внимание было приковано к моим губам. Я же не отрывал взгляда от ее лица. Я смотрел на нее долгим обожающим взглядом, впитывая ласковый блеск ее темно-карих глаз, нежный аромат духов и сияние смуглой кожи.
Мы застыли, стоя друг напротив друга.
Прошла целая вечность, прежде чем наши губы встретились, а когда это наконец произошло, мы закрыли глаза и подавили в себе желание прикоснуться друг к другу руками. Это право мы целиком отдали губам.
— Хабиби, позволь мне снять абайю и платок, — прошептала Фьора и отвернулась.
Я отступил на шаг, чтобы не упустить ни одной драгоценной детали из того, что увижу. Она сняла хиджаб. Я прижал ладонь к сердцу, когда освобожденные от заколки волосы рассыпались по ее спине и в тот же миг черный балахон абайи скользнул на пол. Фьора стояла не двигаясь. Вот теперь ее фигура напоминала мне женщин с Холма любви: стройная, высокая, округлая и изящная. И это не мечта, не детские воспоминания о женщинах из моей деревни, не возрожденные памятью бесплотные образы Семиры. Это настоящее. Я нахожусь в комнате реальной девушки из Джидды, а она сама стоит передо мной, великолепная и уверенная в своей красоте.
Прошлый раз, когда я видел Фьору без черных одеяний, она была в розовом платье, не скрывающем очертаний ее девичьего тела. На этот раз она надела черную хлопчатобумажную юбку чуть ниже колена, плотно обтягивающую ягодицы, и черную блузку из того же материала.
— Сегодня так жарко, — произнесла Фьора. Всё еще стоя спиной ко мне, она попросила: — Насер, закрой, пожалуйста, глаза.
Я догадался, зачем ей хотелось лишить меня возможности видеть ее на несколько секунд. Поэтому я сказал:
— Конечно. Обещаю не подглядывать.
Однако подобные обещания даются только для того, чтобы их нарушить. Что я и сделал.
Фьора, очевидно, думая, что я ничего не вижу, схватила полотенце и обтерла вспотевшие икры. Потом откинула его в сторону, чуть нагнулась и скользнула руками под юбку. Поблескивая розовыми ноготками, она стянула по смуглым бедрам и ниже, по длинным ногам, ярко-красные трусики в цветочек. Когда она выпрямились, они кольцом упали вокруг розовых туфель. Цветы рая лежали у ее ног.
Она подняла на меня глаза. Я думал, что успел зажмуриться вовремя, но, судя по лукавому смешку, она, похоже, догадалась о моем коварстве. Мне на лицо опустилась ее мягкая ручка. Я ощущал ее дыхание на своей коже. Дрожь возбуждения прокатилась по мне, когда ее влажные губы прикоснулись к моему уху.
— Так ты сдержал свое обещание или нет? — проговорила она. — Ладно, можешь открыть глаза.
Я и открыл их, и немедленно обхватил Фьору за талию и стал целовать ее… Только когда моя рука нашла «молнию» на ее юбке, я остановился. Опускаясь на колени перед Фьорой, я потянул руками юбку — последний барьер между нами.
В решающий момент я закрыл глаза. Мне хотелось вдохнуть это перед тем, как увидеть. Погрузив голову в ложбинку между ее бедрами, я сделал глубокий вдох, а потом задержал воздух в легких на несколько секунд, чтобы этот неповторимый запах пропитал мое тело. Мне довелось пить и нюхать самые дорогие и изысканные французские духи (так утверждал Джасим), но аромат Фьоры был ни на что не похож — неповторимый, таинственный, головокружительный.
— Хабиби?
Она гладила меня по волосам. Ее пальцы пробегали от моей макушки до самого затылка, ласкали шею, скулы.
— Хабиби?
Она протянула мне руку, я ей свою, и мы сплели пальцы.
И затем Фьора повела меня к своей постели.
Вдруг всё стало таким странным и пугающим. Совсем не так мы ощущали себя на единственном в городе пляже для иностранцев. Теперь всё было иначе. Кровать Фьоры представлялась чуждой, враждебной, запретной страной. Возможно, во всем виновато излишнее возбуждение. Или неуверенность новичков, не знающих, чего и как касаться. Но никогда я не дрожал так, как в тот день, лежа рядом с Фьорой на ее постели. И никогда я не видел столь напряженного выражения ее лица, как в те минуты. Можно было подумать, что мы боимся упасть в пропасть, внезапно разверзшуюся в полу комнаты.
Наконец мое тело оттаяло. Я решился положить ладонь на грудь Фьоры, но тут же убрал ее, потому что услышал тихий стон. Ей понравилось? Или я сделал ей больно? Продолжать или больше никогда так не делать?
Я сжал ее левый сосок снова, но на этот раз не пальцами, а губами, нежно, едва-едва касаясь его. И снова стон. Теперь я совсем растерялся.
Вытянувшись во весь рост, я лег на бок лицом к Фьоре.
Наши тела соприкасались. Ощущение ее кожи окончательно парализовало меня. Вот уж не ожидал, что мы окаменеем от робости и не сможем вымолвить ни слова.
