Я поднялся, чтобы идти домой. Он протянул мне привезенный из Парижа подарок. Это была книга Салиха ат-Тайиба «Сезон паломничества на Север».
Я уже слышал об этой книге от Хилаля. Насколько я понял, в Королевстве ее запретили — в ней речь шла о сексе.
— Йа Аллах, вот это подарок! Как мне отблагодарить тебя?
Джасим снова взял меня за руку.
— Останься на ночь. Мне нужно многое рассказать тебе.
— Не могу, дела.
— Прошу тебя, останься. Мне сегодня так одиноко.
— Не могу, — повторил я.
Он выпустил мою руку:
— Ладно. Тогда уходи.
Ее следующая записка стала для меня полной неожиданностью и еще сильнее укрепила мои чувства к ней.
Было позднее утро в начале августа. Я бродил по Ба’да Аль-Нузле в ожидании, когда появятся розовые туфельки, и просматривал свежий номер газеты. Как всегда, в «Оказе» большинство статей посвящалось королю Фазду ибн-Абдель Азизу и остальным членам королевской семьи. На фотографиях король открывал новую больницу и посещал различные города страны. Всё, что строилось или создавалось в Саудовской Аравии, называлось его именем. Мой друг Хани, коренной саудовец, поделился со мной своими опасениями по этому поводу:
— Ты не представляешь, как самовлюблен наш король, — сказал он. — Слышал последнюю новость?
— Какую?
— Футбольной лиге теперь присвоено имя короля, а кубок будет носить имя его помощника, Абдель-Аллаха ибн-Абдель Азиза. — Он покачал головой. — Скоро дойдет до того, что всех нас переименуют, и будут звать так же, как короля.
Итак, я шагал по Ба’да Аль-Нузле и читал «Оказ». Изучив всё вплоть до последней страницы, я положил газету на землю и сел на нее. На крыше дома напротив я заметил мальчишку, который смотрел на меня. В ответ я уставился на него. Так прошло несколько минут. Мальчишка не сводил с меня глаз. И вот раздались легкие шаги — это вышла из угла девушка в розовых туфельках. Я посмотрел на мальчишку на крыше, потом на розовые туфельки, потом снова на крышу. «Пожалуйста, уходи», — мысленно взывал я к несносному соглядатаю. Тот не двигался с места. Цоканье каблучков неуклонно приближалось. Теперь мне хотелось крикнуть девушке, чтобы она не бросала свою записку, а шла мимо. Но она уже швырнула желтоватый комок в сторону мусорного ящика. Мой взгляд метнулся на крышу: мальчик отступил от края кровли, расстелил молельный коврик и приготовился к молитве.
Крадучись я подобрал записку и помчался домой.
Едва захлопнув дверь, я развернул листок и вслух прочитал новое послание:
Несколько лет назад у нас были телевизор, видеомагнитофон и антенна. Но потом отец засомневался и спросил у слепого имама, не совершаем ли мы харам, обладая этими вещами. Имам заявил, что это харам, и рассказал отцу, какое наказание ожидает тех, кто смотрит телевизор или слушает музыку.
Домой отец вернулся, дрожа от страха, и тут же сломал всю аппаратуру. Он даже зашел в мою комнату и собрал все фотографии и картины, что у меня были, и выбросил их, потому что они тоже харам.
Поэтому у меня нет ни одной своей фотографии, чтобы передать тебе вместе с запиской, но, хабиби, если у меня и есть способности, то это способности к рисованию. Признаюсь тебе, я нарисовала твой портрет, и он совсем как настоящий фотоснимок. Я спрятала его в медальон, который всегда ношу у себя на груди. Обещаю тебе, что не расстанусь с твоим портретом до тех пор, пока не смогу обнять тебя.
Когда я прочитал, что она нарисовала мое лицо и где она хранит свой рисунок, у меня перехватило дыхание. Вся моя сущность словно перенеслась в одно мгновение в то изображение, что лежит в заветной ложбинке между двух холмиков грудей. Я буду первым, кто встретит ее утреннее пробуждение, кого оросит ее пот, кто увидит ее ресницы, опускающиеся, как блестящие кашмирские занавеси, в конце дня. Я буду первым в этом мире, в этом печальном мире, где мечты довлеют над реальностью, где красноречие обращается в немоту, где голоса уступают языку жестов и знаков, где любящий человек должен прятаться, прижимаясь к коже женщины, которую он, возможно, никогда не встретит.
