– Подожди. Нестор, – вмешался Аршинов. – С крестьянством все оказалось много сложнее, чем мы думали прежде. Что произошло? Крестьянство, которое, по сути, и составляло старую армию, бросило фронт. Вернулось с оружием домой. Отобрало земли у помещиков, у церкви, у кулаков. И захотело полной воли. Без повинностей, без обязанностей… – Аршинов жестикулировал, задумывался, смотрел в пол, в потолок, он сохранил все качества лектора, учителя, увлекающего аудиторию. – Почему крестьянскую армию громили и красные и белые? Потому что и те и другие были государственники, державники, понимали, что анархические вольности означают конец России. Крестьянство несет на себе историческую вину. Оно зарвалось! И вот дождалось того, что ему указали его место.
– Хлеба не будет, – печально сказал Махно.
– Будет! Все будет! Ты посмотри, что произошло после голода на Украине! И как быстро! ДнепроГЭС! Нет наших запорожских порогов. Под водой. А Киевская ТЭЦ? А киевский вокзал? А десятки новейших заводов?.. Шире гляди, Нестор! Сколько тракторов в степи! Твое же обиженное крестьянство посылает лучших своих сынов на учебу, и они превращаются в трудовую интеллигенцию. Театры, кружки по профессиям и увлечениям, вечерние школы. Я уже ездил. Видел своими глазами.
В течение всей этой речи Мандолина кивал головой, подтверждая правоту Аршинова. И в самом деле, в словах анархиста-теоретика был не только надуманный пафос. Из болота нищенской эмигрантской жизни Россия виделась сказочной страной. Не лапотно-балалаечной, а сияюще-электрической, как елка. Там действительно происходили огромные перемены. На фундаменте из костей строили промышленную державу.
– Постой, Петро Андреевич! – изумился Махно. – А ты шо? Назад в Россию?
– Подал заявление. Приняли. Вот Роман Савельевич поспособствовал. Обещают преподавательское место в Днепропетровске. Там теперь три института, в бывшем нашем Екатеринославе! И еще будут!
– Ну шо ж, – тихо сказал Нестор. – Я рад. Только шо-то не хочется.
– А что, парижская нищета лучше? – спросил Аршинов. – Надо признать заблуждения. Большевики победили неслучайно!
Махно сидел, задумавшись.
– Ну, думай! – Кущу уже не терпелось покинуть полуподвал с его ароматами. – Адрес знаешь. Рю-Гренель.
– Прощай, Нестор! – заторопился и Аршинов. – Прошлое – это прошлое…
– Прощай! – безразлично ответил Махно. – Привет Бутырке.
Аршинов вздрогнул и вышел.
– Мандолина! – остановил своего давнего тюремного приятеля Куща Махно. – Скажи, а можешь ты, советник, человек генеральского звания, на губах сыграть, як когда-то бывало? Вернуть юность?
И холеный советник, отбивая чечетку и издавая удивительные звуки, перебирая пальцами губы, пошел к двери. Остановился, произнес на прощание:
– А мать твоя еще жива. Правда, старая очень. Но советская власть ей помогает. Несмотря ни на что… Сына хочет увидеть. – И он тихо закрыл за собой дверь.
Махно остался в задумчивости. Потом снова придвинул к себе железную сапожную лапу.
В Париже наступила зима. Голые деревья. Иногда легкий снежок лежал по краям мостовых. Он чуть светился в вечерней темноте. К утру его уже не было.
В полуподвале Махно горела крошечная печка. Нарезанные аккуратными плашечками, одна в одну, дрова были словно игрушечные. Махно лежал на своей дощатой кушетке, дышал тяжело, ему было не до работы… Запотевшее окно было прочерчено извилистыми линиями потеков.
Раздался стук в дверь. Но Махно не ответил: кому нужно – войдет.
Высокий, чуть сутуловатый Данилевский ступил в полуподвальчик. Нестор смотрел на него, не узнавая.
– От Куща? – спросил он сипло.
Человек подошел к маленькому продолговатому оконцу, забрызганному грязью. Но свет все-таки упал на его лицо.
– Пан Данилевский! – узнал его Махно и даже будто обрадовался этой встрече. – Да, я живой!.. Шо, убивать меня пришел?
Бывший полковник стоял в комнатке, головой едва не доставая потолка. Внимательно смотрел на Нестора. Старался почти не дышать тяжелым воздухом.
– А убивать-то… и некого. Нету меня!.. Я даже радый был бы, шоб ты меня убил. Но не убьешь – некого… Опоздал!
И Махно стал, тяжело и натужно кашляя, смеяться.
Данилевский молчал. Он не склонен был говорить. Не для того пришел сюда. Но действительно опоздал. Перед ним, завернувшись в какое-то тряпье, лежал тяжело больной, явно обреченный карлик.
Полковник повернулся и вышел. Послышался гул отъезжающей машины. Мелькнул свет фар…
На берегу Сены он остановил свой «рено», вышел из машины, достал револьвер. Сдвинув барабан, стал выщелкивать патроны. Они с глухим стуком катились к краю тротуара и почти неслышно соскальзывали в воду. Один за другим. Только слабые круги разбегались по тихой воде и заставляли подрагивать огни только что вспыхнувших фонарей. Потом он подержал револьвер на ладони, словно взвешивая, и вдруг резко и сильно швырнул его далеко от себя… Всплеск!..
Сколько тайн лежит там, на дне реки?
…Нестора знобило. Он укутался пледом. Блики от огня в печке время от времени освещали его лицо.
