Загремели поодаль разрывы ручных гранат, брошенных в стволы. Пушки задергались. Осколки, с визгом царапая нарезку, вылетали из стволов и огнем били из казенников. Дым окутывал орудия.
Через короткое время Тимошенко, Артюх и остальные пушкари, вцепившись друг в друга, в передки, в ящики, мчались по рытвинам, ускользая от появившейся на краю поля кавалерии алексеевцев.
– Пушки еще будут!.. Пушки в бою достанем! – подпрыгивая и едва не падая с ящика, кричал Тимошенко своему новому побратиму в ухо, не обращая внимания на посвистывание пуль. – Только не дуже спеши! Надо б поглядеть, кого мы от смерти спаслы!
– Ты гляди, шоб алексеевци на тебе не поглядели, – огрызнулся Артюх. – А за тех, шо на тачанке – не беспокойся. Видать, лыхи хлопци – догонять!
Тачанка, и верно, приближалась. Одно колесо крутило кренделя, готовое вот-вот слететь со ступицы.
У края лесочка пушкари остановились, огляделись. Алексеевцы прекратили преследование и темной цепочкой, удаляясь, потянулись к горизонту.
Тачанка подъехала к махновцам. С переднего сиденья соскочил красный, взъерошенный Зяма Сольский. Он продолжал сжимать вожжи в трясущейся крупной дрожью руке. За Зямой слезли еще трое.
– Хто такие? – спросил Тимошенко.
– Не узнаёте? – даже обиделся Зяма. – Это ж я, Сольский. А это товарищ Волин.
– А эти двое? Тоже анархисты?
– Анархисты, анархисты, – ответил один из неизвестных.
– Еле успели выскочить из Харькова, – пояснил Сольский. – Там уже Май-Маевский.
– Ну шо ж, поехали до батька!
Бросив тачанку с отбитым колесом, все забрались в повозки, брички и скрылись в лесочке, куда уже втянулись основные силы артиллеристов…
В гулком пустом классе сельской школы собрались на совет все махновские командиры. Здесь и Лёвка, и Щусь, и Галина Кузьменко, и Аршинов, и Фома Кожин, и братья Махно – Григорий и Савва, и опирающийся на костыль Каретников. На привычном месте за столом, над картой склонился начальник штаба Черныш, только сутки назад объявившийся в отряде.
Явились на совет и культпросветовцы, комиссары от анархизма. Настроение у всех было не из радостных.
– Батько, восемь тысяч наших уже вернулись, – попытался поднять дух присутствующих Щусь. – Та григорьевцев одинадцать тысяч… Роздобыть бы патронов – и айда на левый берег ослобонять Гуляйполе!
Наступило молчание. Черныш, постукивая по карте карандашом, смотрел на Щуся как на весельчака на поминках.
– Какое Гуляйполе! О чем ты, Федос? Шкуро по нашему уезду гуляет. Слащёв из Крыма вырвался, с этой стороны нас зажмет. Алексеевцы опять же. А у нас на возах уже сколько раненых! И практически нет боеприпасов…
В классе наступила гнетущая тишина. Сидели, думали.
Затянувшееся тяжелое молчание прервал запыхавшийся, растерзанный Тимошенко. Он ворвался в помещение, неся с собой дыхание недавнего боя и бегства.
– Батько! – выкрикнул он, стаскивая и сминая порванную фуражку. – Вели расстрелять! Обошли нас алексеевцы, зажали! Пока моглы – отбивались. А потом… потом боезапас кончився, пушки взорвалы, людскых потерь, правда, немае… Удирали, як зайци…
– Сидай, – не глядя на пушкаря, сказал Махно. – Не ты один – все мы скоро тикать будем, як зайцы. Не знаю только, куда? – Он царапал стол, усиленно размышляя.
– И еще я тебе, батько, гостей привиз, – сказал Павло в наступивший тишине.
– Каких еще гостей?
– Та двох наших нархистов, шо ты в Харьков когдась отправыв. З нымы ще двое.
– Где они?
– В колидори. Позвать?
Нестор сам выскочил в коридор, увидел Зяму Сольского, Волина, обрадовался. Волину пожал руку, Зяму обнял.
– Вот, Нестор Иванович, – торопливо сказал Зяма. – Еле выскользнули из Харькова. Там уже Май-Маевский.
– Этого надо было ожидать. Деникин наступает на Москву. – Нестор перевел вопросительный взгляд на двух незнакомцев.
– Знакомьтесь, Нестор Иванович! – сказал Волин. – Наши товарищи из анархистского «Набата».
– Те́пер, – представился один из набатовцев, тот, что был повыше.
– Барон, – протянул руку второй, округлый, маленький.
– Барон? – усмехнулся Нестор. – Ну, если ты барон, чего ж от своих сбежал?
Продолжая разговаривать, они вновь вернулись в класс, где заседал совет.
– Собираються, собираються наши, – повеселевшим голосом сказал Махно и указал на Сольского и Волина. – С этими мы уже огонь и воду прошли… А это— двое новеньких. У одного, правда, фамилия подозрительна. Барон.
– Это псевдоним, – пояснил Зяма, уже полностью пришедший в себя после смертельного бегства от алексеевской конницы. – А звать его Арон.
– Ну и добре, – усмехнулся батько. – Добре, шо Арон, а не Барон… черти б вас побрали с вашими псевдонимами. Я от як был Махно, так и остался Махно… А что такое «Тепер»? У россиян це «сейчас». Тоже псевдоним?
– Псевдоним, – подтвердил Исаак Тéпер.
– Лучшие перья анархии! – поспешил успокоить батьку Волин. – Пишут на страх врагу, на радость анархистам. И ораторы замечательные. Зажигают!
– Садитесь, ораторы! – сказал Нестор. – У нас тут серьезный совет. Сейчас или теперь, Барон чи Арон, а белая конница зажимает нас. Может такое случиться, шо она из всех нас гусиные перья сделает, а может быть, и пух…
Нестор вновь склонился к карте.
