Классная вручила Наде стопку глянцевых цветных открыток: Биг-Бен, Парламент, Вестминстерское аббатство, дворцы, лужайки. На обратной стороне каждой красовался короткий текст, написанный по-английски, крупными печатными буквами, без ошибок: «Привет, моя дорогая дочь!.. Люблю, скучаю, твой папа Безил». Какой-то мальчик при всех заметил, что такие открытки продаются в «Доме книги». Лена вылетела из класса, найти ее удалось в подвале, в каморке уборщицы. Забилась там в угол и плакала.
Надя и Семен Ефимович несколько вечеров шепотом обсуждали, как с этим справиться. В итоге выбрали самую мягкую, на их взгляд, тактику – просто попросили Лену не посвящать весь класс в сугубо личные, семейные дела.
Разговор получился бестолковый, нервный. Лена порвала открытки, а заодно и пачку писем, которые писала папе Безилу и хранила в коробке из-под конфет, в ящике своего письменного стола, под старыми тетрадками и контурными картами. Вместе с бумажными клочьями в помойное ведро полетел латунный британский флаг, содранный с ранца. Медвежонок из Безила опять превратился в Васю.
Потом несколько лет ни слова о папе-англичанине не произносилось, и вот недавно, когда Никите исполнилось полгода, Лена вдруг спросила:
– Он похож на него?
Надя сразу поняла, о ком речь, и пожала плечами:
– Пока трудно сказать, слишком маленький.
– Главное, чтобы не вырос таким, как он, – мрачно заявила Лена.
– Каким?
– Трусливым и подлым. Хорош лорд! Смылся, когда ты залетела.
– Ну, во-первых, не каждый англичанин лорд, а во-вторых, он понятия не имел…
– Откуда дети берутся?
– О моей беременности он знать не мог, – терпеливо объяснила Надя, – я сама узнала только через месяц. Это во-первых, а во-вторых, если уж кто смылся, то я, а не он. Мы договорились встретиться, но я не пришла, потому что у бабушки случился сердечный приступ.
– Ладно, – кивнула Лена, – в Банном телефона не было. Но он же знал твой адрес. Мог бы сам прийти…
– Значит, не сумел.
– Почему?
– Фестиваль закончился, вероятно…
– Вероятно, не захотел! – резко перебила Лена. – Уж написать тебе потом точно мог!
– После твоего рождения мы переехали на Пресню, дом в Банном снесли. Может, он и писал, но письма приходили на несуществующий адрес.
– Хорошо, допустим. А свой адрес и телефон почему не оставил?
– Я же сказала, мы не попрощались.
– А если бы оставил?
– Я бы не решилась писать.
– Почему?
Надя усмехнулась:
– Советский инстинкт. Прошло слишком мало времени после смерти Сталина. Да, Москва тем летом была полна иностранцами, но все отлично помнили, как за общение с ними шили шпионаж и расстреливали.
– У бабушки поэтому приступ случился? Испугалась, что у тебя роман с иностранцем?
– Мг-м. Бабушка и дед очень сильно испугались. Да и все равно, не было у нас с ним никакого будущего. Он не смог бы здесь жить, а меня бы вряд ли к нему выпустили.
– Из-за этого? – Лена тронула шрам на ее запястье.
Надя кивнула. Лена помолчала, подумала и спросила:
– Мам, а сейчас ты что-нибудь к нему чувствуешь?
– Ничего, кроме благодарности.
– За что же?
– За то, что появилась ты.
– Ну, знаешь, ему это большого труда не стоило!
В трубке дребезжали длинные гудки. Юра нажал отбой и набрал домашний номер в третий раз.
В отделе, в его сейфе, не оказалось ключей от квартиры. Он так хотел спать, что не сразу вспомнил: когда улетал, по-тихому отдал их Глебу, тот свои потерял, а Вера в таких случаях сильно ругалась, называла Глеба безответственным разгильдяем.
– Совсем вырубаетесь, товарищ полковник, – дежурный смотрел на него с жалостью, – может, покемарите в комнате отдыха?
– У меня чемодан в багажнике. – Юра все не выпускал трубку, упрямо крутил диск.
– Поднимем сюда ваш чемодан, шофера отпустим. Либо звук у телефона выключили, либо дома нет.
– Я матери звоню.
Она ответила после третьего гудка и так вскрикнула, услышав его голос, что он испугался, не станет ли плохо с сердцем.
– Все хорошо, Юрочка, они уехали в Раздольное, на лыжах кататься, – объяснила она, отдышавшись. – Каникулы школьные, забыл? Вера взяла неделю за свой счет.
«Значит, чтобы повидать семью, придется ехать к дорогим родственникам», – с тоской подумал Юра.
Родители Веры жили на своей генеральской даче в Раздольном круглый год, с перерывами на отдых в санаториях Минобороны в Юрмале и в Крыму.
– Минут через сорок буду у тебя, – сказал Юра и наконец положил трубку.
Шофер спал в машине, откинув спинку сиденья. Юра назвал ему адрес, уселся назад и выключился, как перегоревшая лампочка.
Ему приснился отец. Он снился часто, особенно в состоянии предельной усталости. Юра до сих пор скучал по нему. В снах приходилось снова и снова переживать его долгую мучительную болезнь и смерть, но иногда возникал тот ясный образ теплого надежного папы, который остался в памяти с младенчества.
