– Так что тебе усатый книжник рассказал про мой меч? Дед им лапчатому змею голову ссек, – Боривой погладил рукоять, крытую мелкочешуйчатой кожей загадочного животного.
– Усатый ничего, а тот, что с бороденкой, сказал, что это очень старая работа…
– Ну, это я и сам знаю…
– Он говорил, китежская, с самого Светлояр-острова![115]
– Врешь!
– Погода мне снегу за шиворот насыпь, не вру! – Беркут блеснул знанием бодричской клятвы.
– Ладно, может, ты и не врешь, а откуда червленому книжнику знать?
– Их записи на пять тысяч лет вспять идут, когда сам Китеж еще с Гридьей Вежей торговал. А моя палица, кстати, зовется «сидерорабдия.»
– Ученое слово! А что за хитрость с голубями?
– Да никакой хитрости – голуби как голуби, точь в точь как те, что мы везли.
– Нет, хитрость-то есть, иначе зачем бы их тащить за тридевять земель. Может, внутри у них что запрятано?
– Ну да, в голубе утка, в утке заяц, в зайце бобер, а в бобре четыре кирпича, каждый с заветным словом. Только не лезь проверять?
– А в свитке что? Тоже ученость? Дай посмотреть!
– Смотрел уже, от таких вот, как ты, тайнописью защищен.
– А сам-то! А короб? Глянем?
На этот раз, Беркуту удалось-таки отвесить Боривою подзатыльник:
– Я те гляну!
– Чего ты дерешься? Печати на крышке можно осторожно сковырнуть, а потом каждую на лепешку горячего воска обратно прилепить!
Сын наволокского воеводы в голос рассмеялся:
– Чудилка ты руянская! Вестница может узнать, о чем боги в горних явях говорят, речь котов-баюнов с Белухи-горы понимает – неуж про твою лепешку восковую не прознает? Нет, никакого баловства. Везем короб в стольный град, и разговору конец.
Младший брат Мстивоя погрустнел:
– Больше двух лун дороги, и наверняка без единой хорошей драки по пути…
– Может, и не так долго. Два других возка нам только до Самкуша пасти, дальше полоняне сами пусть разбираются. Возьмем в Самкуше в Свентанином чертоге полдюжины коней или лосей, три обычных седла, одно грузовое. Будь рад, что хоть на ослах едем, а не на овцебыках – на тех, еще на пару недель дольше добирались бы.
– Кто ж здесь на овцебыках… – начал было возражать Боривой, но вовремя остановился. – А книжникам червленым-то мохнатые вонючки с какой дури сдались? Не в квены, чай, шли?
– Вестимо, они не великие путешественники. Одно ведают, о другом гадают. Дивились, как я прознал, за каким камнем спрятались.
– То ж совсем простое дело! На остальных птицы сидели, а с того слетели! Хоть справа у них добрая, что для грамотников, что для воинов, но за поприще видно, что всю жизнь в крепости просидели. Скажи лучше, с серебром что сделаем?
– Как что? Пополам?
– Неплохо бы долю выделить, чтоб освобожденным помочь до домов добраться, – заметила Смеяна.
– И то, – без особой радости согласился Беркут – сказать «Нет» язык как-то не поворачивался.
Молодой наволокский ушкуйник искоса бросил взгляд на четыре раза перепроданную и до шрамов поверх шрамов на спине битую кнутом посадничью внучку и с некоторым уважением подумал: «Порода свое берет.» За телегой постукивали копытами кони, чьи поводья были привязаны к кузову. Со стороны холмов раздалось безумное хихиканье – не то общительные, круглоухие и пятнистые звери-оуены[116] делили трупы, не то пещерная нежить предвкушала приближение заката. Впереди от возка предупредительно затрубила слоница, мол, шляются всякие, слоняток пугают. Мысли Беркута обратились к былине, которая, по уверению Боривоя, непременно должна быть сложена. Обычай требовал, чтобы сказ заканчивался исчерпывающе – погребальной тризной или свадебным пиром. Чьей тризной или чьим пиром? Ушкуйник опять покосился на Смеяну.
Опираясь на костыль, Горм тяжело опустился на скамью. Сквозь раскрытые ставни, Сунна освещала прямоугольник на каменном полу со сложным узором из кусочков синеватого радужника и темного аспида. Местами проглядывал оттенок бурого – не то природная игра цвета в камне, не то опять не до конца отмывшаяся кровь-кровища. Несмотря на весеннее тепло, в углу покоя горел очаг. Повернув спину к огню, в низком кресле расположился Торлейв Мудрый. В пламени грелись концы неприятного вида орудий, деревянные рукоятки которых поддерживала пара железных козел с гнутой железной змейкой между ними. Подпирая боком резную облицовку, по правую сторону от очага стоял Биргир. На него и на пыточные принадлежности с опаской поглядывал Эйольв Скальд, сидевший у полуоткрытого окна. Сам Йормунрек сидел в резном кресле с высокой спинкой, развлекая себя игрой с серебряным зеркалом. Еще одно кресло, повернутое в сторону от окна, стояло за конунговым. Каким-то образом сидевший в нем оставался в тени.
