Горменгаст полностью

Но при всем том, логика сделанного Ирмой выбора была ему совершенно понятна. Кого еще можно здесь пригласить на прием, задуманный для достижения ее потаенной цели? Что касается «благородства» — возможно, таковое в них и присутствовало. Правда, в весьма малой мере. Если кровь профессоров и отливала какой ни на есть голубизной, то уж на челюстях и под ногтями таковая сгущалась до грозовой синевы, и если происхождение их способно было выдержать критическое рассмотрение, то о настоящем профессоров этого никак уж не скажешь.

— Какие перспективы открываются перед нами! Сколько тебе лет, Ирма?

— Ты и сам способен назвать их число, Альфред.

— Не без предварительных размышлений, — откликнулся Доктор. — Ну да ладно. Важно, на сколько ты выглядишь. Видит бог, женщина ты опрятная. Уже хорошо. Я просто пытаюсь поставить себя на твое место. Это требует усилий — ха-ха — не получается, и все тут.

— Альфред.

— Любовь моя?

— Как ты считаешь, какое число гостей было бы идеальным?

— При правильном их выборе, Ирма, я бы сказал — двенадцать.

— Нет, Альфред, нет, это же прием! Прием! Настоящие события происходят на приемах — не на дружеских вечеринках. Я читала об этом в книгах. По меньшей мере, двадцать — чтобы создать многообещающую атмосферу.

— Хорошо, дорогая. Очень хорошо. Не то чтобы мы стали приглашать и заплесневелое, одышливое животное с обломанными рогами лишь потому, что оно стоит в списке двадцатым, между тем как остальные девятнадцать — более чем пригодные для жениховства олени в самом соку. Но давай-ка вникнем в этот вопрос поосновательнее. Скажем, для простоты рассуждения, что мы понизили число вероятных претендентов до пятнадцати. Так вот, вряд ли мы можем надеяться, Ирма, любезная моя со-стратегиня, что среди этих пятнадцати отыщется более шести приемлемых для тебя мужей. Нет-нет, не надо морщиться — постараемся, как оно ни горько, быть честными. Это очень тонкое дело, поскольку вовсе не обязательно, что каждому из шести твоих вероятных избранников непременно захочется разделить остаток своей жизни с тобой, — о нет. Таковое желание может посетить совершенно других шестерых, тебе ни в малой мере не симпатичных. А за и над этими взаимозаменяемыми персонами нам надлежит создать нечто вроде подвижного фона из тех, кого ты, в чем я не сомневаюсь, отпихнула бы своими элегантно раздвоенными копытцами, если б они позволили себе хоть намек на заигрывание. С возмущением, Ирма, с возмущением, я совершенно в этом уверен. И тем не менее, они тоже пригодятся, поскольку нам необходимы тылы. Именно они придадут нашему приему потребную пышность, создадут многообещающую атмосферу.

— Альфред, а тебе не кажется, что нам следует назвать его soirйe[4]?

— Насколько мне известно, законом сие не возбраняется, — ответил Прюнскваллор — с некоторым раздражением, быть может, поскольку сестра его явно не слушала. — Впрочем, Профессора, какими я их помню, — навряд ли та публика, что вяжется с подобным словом. И кстати, из кого состоит ныне их штат? Прошло немало времени с тех пор, как я в последний раз видел развевающуюся мантию.

— Я знаю как ты циничен, Альфред, но я хочу, чтобы ты осознал — таков мой выбор. Мне всегда хотелось иметь рядом с собой человека ученого. Я относилась бы к нему с пониманием. Я руководила бы им. Я защищала бы его и штопала ему носки.

— И никогда еще более мастеровитая штопальщица не укрывала ахиллово сухожилие мотком двойной пряжи!

— Альфред!

— Прости, принадлежность моя. Клянусь всей и всяческой непредвиденностью, твоя идея начинает мне нравиться. Со своей стороны, Ирма, я позабочусь о винах и ликерах, о бочонках и пуншевых чашах. Ты же возьмешь на себя съестные припасы, приглашения, муштру прислуги — нашей прислуги, а не этих ученых светил. А теперь, дорогая моя, — когда? Вот в чем вопрос — когда?

— Мое вечернее платье с тысячью рюшей и корсажем, покрытым расписанными от руки попугаями, будет готово через десять дней, так что...

— Попугаями?! — в испуге вскричал Доктор.

— Почему бы и нет? — резко отозвалась Ирма.

— Но... — Доктор пребывал в нерешительности, — и сколько их там?

— Господи, Альфред, какая тебе разница? Это красивые, яркие птицы.

— Да, но идут ли они к рюшам, сладкая ты моя? На мой взгляд, — раз уж тебе не терпится украсить корсаж, как ты его называешь, расписанными от руки существами, — разумно было бы выбрать существ, способных обратить помыслы Профессуры к твоей женственности, желанности, — существ, не столь агрессивных, как попугаи... Пойми меня правильно, Ирма, я всего лишь...

— Альфред! — голос сестры, заставил Доктора вжаться в спинку кресла.

— Я полагаю, что разбираюсь в этом лучше тебя, — с тяжеловесным сарказмом сказала Ирма. — Мне почему-то кажется, что когда дело касается попугаев, ты можешь оставить его мне.

— Всегда готов, — ответил ей брат.