Смелый и не стесняющийся новаций мастер, Сайгё значительно обновил словарь стихотворца и впервые ввел в японскую поэзию образ скитальца. Еще при жизни о странствиях Сайгё слагали легенды, а после его смерти к воспетым им местам начали совершаться паломничества. Особое место в творчестве поэта занимает книга стихов «Горная хижина», лирический герой которой, добровольно избравший изгнание поэт-философ, скорбит о вынужденном одиночестве, наслаждается красотой окружающей природы и любуется сменяющими друг друга временами года, насыщенными красками цветущих вишен и величественным спокойствием горных вершин.Поэзия Сайгё понятна и проста, но за этим скрываются утонченное изящество и мастерство, с которыми мастер сплетал отдельные слова и строки в цельные произведения.
© Перевод. В. Маркова, наследники, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2025
По дороге странствий волей или неволей кочевали многие поэты. Как вечные странники остались в памяти людей китайский поэт Ду Фу, таджикский поэт Саади. Дорога служила источником вдохновения. В стихах Саади звучат караванные колокольчики[1].
Посох в руке, изголовье из травы, узкая тропа через горы – так странствовали японские поэты. Впервые образ поэта-скитальца создал в Японии Сайгё.
Человек необычной судьбы, Сайгё оставил дворец ради горной хижины.
Книга его стихов «Горная хижина» прославлена в японской поэзии. О нем уже вскоре после его смерти стали создавать легенды. Художники в сюитах картин на свитках изображали его странствия. К местам, некогда им воспетым, совершались паломничества. И даже теперь, спустя восемь веков, Сайгё четко и ясно выступает из глубин Средневековья. Так навечно запечатлен орлиный профиль Данте. И так же, как Данте, Сайгё до сих пор остается загадкой, несмотря на кропотливые изыскания многих исследователей.
Поэзия его кристально ясна и проста, но вмещает в себе сложнейший мир мыслей и чувств. Буддийский монах, он был влюблен в красоту природы до одержимости. Натура страстная, мятущаяся, он стремился к спокойному созерцанию, но исторические бури постоянно мешали этому. Певец печали, сумерек, одиночества – писал стихи о детских играх.
Бежал от людей и тянулся к ним. Воин по происхождению – ненавидел войну. Изобразил мучения буддийского ада, а по существу – бедствия своего времени. Но Сайгё не мог бы написать на вратах ада: «Оставь надежду навсегда». Он верил, что даже на дно геенны может сойти милосердие, несущее свет.
Сайгё – поэт мысли, но, даже достигая больших философских глубин, равнодушно мыслить он не может. Его картины природы, в сущности, – «пейзаж души». Скорбь Сайгё пронзительна, радость постижения красоты обжигает болью. Но даже доведенное до предела напряжение чувств разрешается в стройной гармонии, классически уравновешенной.
Японская лирика достигла в XII веке высокой степени совершенства. Поэтическая мода того времени требовала изощренного искусства версификации, «техницизма». Стихотворец, подобно атлету, должен был как бы напрягать свои мускулы: сложнее, еще сложнее!
Сайгё противопоставил моде простоту, очень непростую. Стихи его словно выливаются из сердца, естественно, с внутренней свободой, им не нужны украшения, призванные замаскировать подражательность и пустоту.
«Сайгё творил стихи, а другие их сочиняли», – сказал о нем его младший современник, знаток поэзии и сам замечательный поэт Фудзивара-но Садаиэ (1162–1241).
«Он не искал словесных украс, но говорил ясно и точно, вот почему так легко слушать его стихи». Эти слова высокой похвалы принадлежат Дзюнтокуин, поэту, жившему веком позже.
Творчество Сайгё питало собой всю последующую японскую поэзию. Многие талантливейшие поэты считали себя его учениками. А быть учеником Сайгё не значило подражать ему, для этого Сайгё слишком неповторимо самобытен. Это значило – жить для поэзии.
Двенадцатый век – «смутное время» Японии, переломное и бедственное. Сайгё «посетил сей мир в его минуты роковые».
В стране шла борьба за власть между старой родовой знатью и военными феодалами. Военные феодалы тоже разделились на два противоборствующих лагеря.
Оплотом аристократии был старый культурный центр страны с блещущей великолепием столицей Хэйан (ныне г. Киото). Главным оплотом военных феодалов – Северо-восток. Грубые и боевитые самураи в глазах утонченных аристократов – «восточные варвары». Но именно на этих «восточных варваров» работали силы истории. Крестьяне, задавленные непосильными поборами, бросали свои наделы и вливались в самурайские дружины.
Стремительно шла к закату прославленная в истории японской культуры хэйанская эпоха (IX–XII вв.). Конец ее отнюдь не мирный, прошлое уходило в судорогах и крови.
В пламени пожаров и междоусобиц гибнут дворцы, наполненные сокровищами искусства, зарастают травой, потому что хозяева скрылись неведомо где. Вместо раззолоченного экипажа ценится конь под седлом: он поможет в бою, бегстве и скитаниях. Высшие сановники, князья церкви, даже императоры узнали тяготы жизни: бесприютность, ссылку, забвение.
Ужасны народные бедствия: огонь и меч, голод, моровые поветрия косили людей. Земля дрожит, море выплескивается на берег, словно все стихии ополчились на человека.
Аристократический род Фудзивара, долгое время правивший Японией, теряет политическое влияние. Еще в XI веке главари этого рода были на вершине славы и могущества. В XII – им осталось оплакивать былое.
На арену вышли два воинственных феодальных рода, Тайра и Минамото, и схватились между собой в яростной борьбе на взаимное уничтожение. Эпизоды этой междоусобицы живут в народном эпосе, на подмостках театров Но и Кабуки, в романах, а в наши дни – во многих кинофильмах.
