Поезд шел по глубокой, сдавленной горами долине. Железная дорога-однопутка все время следовала за причудливыми изгибами реки, вдоль заснеженных опушек лесов. Миллионы пепельно-серебристых деревьев с гордо вознесенными к небу ветвями, словно струи гигантского фонтана, спускались от вершин гор до Каменицы. Земля у их подножия щедро выстлана многолетними листопадами. Коричнево-зеленый мох пробивался сквозь толстые слои спрессованной временем и дождями подстилки. Синели подснежники. В неоглядном буковом море редкими островками пламенели могучие дубы, все еще не до конца потерявшие свои прошлогодние желтые листья. Кое-где сверлили небо островерхие темные ели. Они резко выделялись своим угрюмым одиночеством в светлом буковом братстве.
Олекса так смотрел на закарпатскую землю, словно все, чем она красна, было сделано, призвано к жизни его руками.
В гору, все в гору поднималась железная дорога.
Когда кочегар и помощник раздвигали дверцы топки, чтобы заправить ее углем, Олекса особенно остро чувствовал предельно напряженную работу машины. Из раскаленной ее утробы доносилось клокотанье огня, пара и воздуха: «Эхо-хо!.. Эхо-хо! Эхо-хо!»
И чуткие горы на все лады повторяли: «Эхо!.. Уф-уф!.. Хо-хо!.. Эхо-хо!.. Хо!.. Уф!..»
Почти беспрестанно, то один, то другой, журчали инжекторы, пополняя огромные расходы воды в котле. Стрелка манометра медленно, но всё дальше и дальше отходила от красной черты. Олекса не снимал руку с реверса, каждую секунду готовый обуздать «Галочку», если она, не выдержав напряжённой нагрузки, забуксует.
Горы теснили долину с каждым новым поворотом дороги. Все меньше и меньше видно небо, извилистее Каменица, ожесточеннее скрежет колес «Галочки» на кривых, все более крупными камнями, камнями-плахами, выстлано дно реки, прозрачнее и стремительнее ее воды. По берегу, часто пропадая, бежала едва заметная тропа. И ничего больше нет между полотном железной дороги и Каменицей — ни дерева, ни кустика, ни клочка земли. Одна каменная тропа.
На крутых склонах лежали стволы буков, вернее — их скелеты, сломанные бурей, вывороченные с корнем или рухнувшие от старости. Они покрыты зеленовато-коричневым мохом, под цвет земли и скал. Упали лет десять назад да вот и валяются.
Еще поворот, и Каменице некуда деваться. Она жмется к самому подножию гор, подтачивает землю, камни, лес. Высоченные буки с полуобнаженными корнями висят над сыпучим обрывом, полощут свои голые ветки в шумных, пенистых потоках и вот-вот рухнут в реку, лягут поперек нее перекидными мостами.
— Вот это дорожка, упаси и помилуй! — Лысак покачал головой. — Диким козам да тиграм здесь прыгать с камня на камень, а не поездам ходить. Звериная дорога!
— А как же мы, люди, работаем на этой звериной дороге! — Довбня схватил лопату, распахнул дверцы топки. Огонь, как в зеркале, полыхал на его влажных щеках, пот струился по крутому подбородку, по загорелому вырезу груди в синей майке.
Олекса кивнул, сдержанно посмеиваясь прищуренными глазами. Микола Довбня по-девичьему зарделся — почувствовал, что машинист доволен его словами.
Над трубой паровоза вековым деревом вырастал черный дым, смешанный с крупицами несгоревшего, унесенного из топки угля.
«Эхо-хо!.. Эхо-хо!..» — тяжело, по-бурлацки стонала «Галочка».
Ущелье до краев заполнено дымом, паром, облаками, железным грохотом паровозов и скрежетом колес тяжеловесного поезда. Регулятор открыт на большой клапан, реверс зуб за зубом приближается к крайнему рабочему положению — лететь бы сейчас «Галочке», а она еле ползет и вот-вот, кажется, остановится, надорвав свои силы.
Иванчук вытер пот, ручьисто бегущий по лицу, с тоской посмотрел на радиоприемник:
— Хоть бы Танечка подала свой ангельский голосок, подбодрила!
И, словно выполняя его желание, диспетчер сочувственно, с материнской тревогой спросила:
— Тринадцатая, как у вас дела?
«Карабкаемся в гору, — мысленно проговорил Олекса. — Весь хребет в мыле, а все-таки карабкаемся».
— Тринадцатая, я спрашиваю, как у вас дела?
— Все в порядке! — сдержанно, обыкновенным голосом ответил Олекса.
— Очень хорошо. Уверена: так будет и дальше, до самой Дубни.
«Милая ты моя Танечка!..»— про себя воскликнул Олекса и похлопал ладонью по черному ящику радиоприемника.
«Галочка» вдруг задрожала: бешено, вхолостую завертелись колеса. Олекса решительным движением реверса утихомирил машину, заставил ее двигаться в прежнем темпе. Но надолго ли хватит «Галочке» этой разумной покорности?
Паровоз еще раз забуксовал. И тут не выдержал даже скромный, молчаливый Микола:
— Олекса, — закричал он, — почему же ты терпишь такое?.. Посмотри на трубу твердохлебовского паровоза! Она еле-еле дымится. Он за счет нашей «Галочки» лезет на Всрховину.
— Все вижу, дорогой Микола!
— Так чего же ты молчишь? Дай ему сигнал, пусть помогает нам в полную силу.
— Вытянем и сами. Иванчук поддержал товарища:
— Зачем же нам надрывать свою машину одной тягой?
