В самый последний день боли резко усилились. Я снова попыталась убедить ее поехать в больницу, но все было напрасно.
– Сейчас будет «Коломбо», – сказала она.
Я включила телевизор, и мы стали смотреть очередную серию, или, вернее, я смотрела, а она лежала с закрытыми глазами, вцепившись в простыни.
– Я слушаю, – проговорила она совсем слабым шепотом. – Будь моими глазами. Рассказывай мне обо всем, что мне нужно видеть.
Я смотрела на экран и пересказывала происходящее. Коломбо опрашивал молодую жену пожилого миллионера, которая, судя по всему, не особенно-то и расстроилась, узнав, что ее муж, скорее всего, не является главным подозреваемым по делу об убийстве. Я описала ресторан, в котором они сидели, зеленую скатерть, то, как она двигала головой и ерзала на своем стуле. Я сказала бабушке, когда поняла, что Коломбо ее раскусил, – по выражению его лица, которое говорило, что он понял правду раньше, чем все остальные.
– Да, – выдохнула она. – Очень хорошо. Ты учишься понимать выражения лиц.
Примерно посередине серии бабушка заметалась. Ее лицо исказила гримаса боли, а по щекам потекли слезы.
– Бабушка? Как тебе помочь? Что сделать?
Я слышала ее судорожное дыхание. На каждом вдохе в груди у нее что-то булькало, словно вода в трубе.
– Молли, – выдавила она. – Пришло время.
На заднем плане Коломбо продолжал свое расследование. Он раскусил жену миллионера. Кусочки пазла были готовы сложиться в единое целое. Я убавила громкость.
– Нет, бабушка. Нет, я не могу.
– Можешь, – сказала она. – Ты обещала.
Я возражала. Я пыталась ее образумить. Я просила, я умоляла ее позволить мне позвонить в больницу.
Она ждала, когда буря моих эмоций уляжется. А потом повторила еще раз:
– Сделай мне чашку чая. Пора.
Я была так рада получить четкое указание, что вскочила на ноги. Я бросилась в кухню и заварила ей чай в ее любимой чашке – с пасторальной сценой – в рекордно короткое время.
Я вернулась в комнату и поставила чашку на прикроватный столик. Потом подложила подушку ей под спину, чтобы приподнять повыше, но, как бы осторожно я ни прикасалась к ней, она жалобно стонала, словно животное, попавшее в капкан.
– Мои таблетки, – сказала она. – Все, сколько осталось.
– Ничего не выйдет, бабушка, – сказала я. – Их там слишком мало. На следующей неделе выдадут новые.
Я снова принялась ее упрашивать. Я умоляла ее.
– Обещания надо…
Сил закончить фразу у нее уже не хватило.
В конце концов я сдалась. Я открыла флакончик и поставила его на край блюдца. Потом вложила ей в руки чашку.
– Высыпай их в чай, – сказала она. – Все, сколько есть.
– Бабушка…
– Прошу тебя.
Я высыпала остатки болеутоляющего в чай – четыре таблетки всего-навсего. Недостаточно. Следующий рецепт нам был положен только через пять дней. Пять дней мучительной агонии.
Сквозь слезы я посмотрела на бабушку. Она моргнула и взглядом указала на ложку на блюдечке.
Я взяла ее и принялась мешать чай, пока через минуту она не моргнула еще раз. Я прекратила мешать.
Превозмогая боль, она с огромным усилием приподнялась – ровно настолько, чтобы я смогла поднести чашку к ее посеревшим губам. Вливая в нее чай, я продолжала молить:
– Не пей. Не…
Но она выпила. Она выпила весь чай.
– Восхитительно, – прошептала она, закончив.
Потом она соскользнула обратно в подушки и сложила руки на груди. Ее губы слабо зашевелились. Она пыталась что-то сказать. Мне пришлось наклониться почти к самым ее губам, чтобы расслышать.
– Я люблю тебя, моя дорогая девочка, – сказала она. – Ты знаешь, что делать.
– Бабушка! – взмолилась я. – Я не могу!
Но я уже все сама видела. Я видела, как ее тело напрягается, в очередной раз сведенное судорогой боли. Ее дыхание становилось все более слабым, а бульканье – все более громким, как барабанная дробь.
Мы обо всем договорились. Я обещала. Она всегда была такой рациональной, такой разумной, и я не могла не исполнить ее последнее желание. Я знала, что это было то, чего она хотела. Она не заслуживала страданий. «Господи, даруй мне безмятежность, чтобы принять то, что я не могу изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость, чтобы отличить одно от другого».
Я взяла ее подушку безмятежности из кресла. Я положила подушку бабушке на лицо и держала ее там.
Я не могла заставить себя взглянуть на подушку. Вместо этого я сосредоточилась на бабушкиных руках, рабочих руках, руках горничной, так похожих на мои собственные, – чистые, коротко подстриженные ногти, мозолистые костяшки, тонкая, пергаментная кожа, голубые реки вен, на глазах замедляющие свой ток. Они один раз вскинулись, пальцы разжались и сжались, точно пытаясь ухватиться, дотянуться до чего-то, но было уже слишком поздно. Мы обо всем договорились. Так и не успев ни до чего дотянуться, они дрогнули и застыли. Расслабились. Прекратили борьбу.
Все это заняло не очень много времени. Когда она затихла, я убрала подушку и крепко прижала ее к груди.
На кровати лежала моя бабушка. Она выглядела так, как будто просто крепко уснула: веки сомкнуты, рот слегка приоткрыт, лицо безмятежное. Умиротворенное.
