– Это займет слишком много времени. Даже если мне удастся уговорить врача поехать со мной, к тому времени, как мы вернемся, Жан-Клод уже умрет. Нам ничего не остается, кроме как рискнуть отвезти его в Денвер и немедленно.
– Тогда я еду с тобой, – решительно заявила Эйнджел.
– Нет, ты останешься здесь, с Ококой и ее малышом.
– Но ведь кто-то должен присматривать за раненым в пути! – резонно возразила Эйнджел. – Нужно и покормить его, и укрыть от снега и холода, и уберечь его раненую голову от толчков и тряски.
– Ну хорошо, – со вздохом произнес Холт. – Не нравится мне твоя затея, но ты права. Я не смогу одновременно править лошадью и присматривать за раненым. Но это будет долгое и не слишком приятное путешествие. Готова ли ты к этому, Эйнджел?
– Да, если даже и не готова, то должна сделать это., из благодарности к Ококе.
Во взгляде Холта промелькнуло сначала удивление, а потом одобрение.
– Тогда собери все покрывала и одеяла, какие тебе сможет дать Окока, и не забудь взять с собой еду и питье.
– Ококе известно о твоих планах? Холт кивнул.
– Она понимает, что для ее мужа это единственный, шанс выжить. Она сказала, что у них есть старая повозка, нам только придется натянуть поверх нее какую-нибудь парусину или что-то в этом роде.
Прикусив губу, Эйнджел на секунду задумалась.
– А помнишь тот фургон, который мы нашли у; заброшенной хижины? Он, кажется, выглядел вполне еще крепким.
Холт с нескрываемым восхищением посмотрел на нее – Ты права! Так будет гораздо лучше. Фургон явно крепче повозки и наверняка уже не раз бывал в передрягах. Я возьму лошадь и схожу к фургону, по смотрю, что мне удастся сделать с ним. А ты пока
– Не говоря уже о том, что мне необходимо сменить белье и переодеться, – сказала Эйнджел, неволь но намекая на бурную ночь. Осознав скрытый смысл сказанного, она мгновенно залилась краской смущения.
Холт кашлянул и поспешно вышел. Окока с улыбкой посмотрела ему вслед.
– Это все, что мы можем сделать, – сказал Холт, осторожно укладывая Жан-Клода в фургон. Эйнджел тщательно укутала его меховыми одеялами, подложив несколько из них ему под голову. Он не шевелился. Ей показалось, что он выглядел еще хуже, чем когда его привезли, но она не стала пугать Ококу, и без того безмерно тревожившуюся за своего мужа.
Перед тем как уехать, Холт позаботился о том, чтобы рядом с хижиной была достаточно большая поленница дров. В свою очередь, Окока дала им в дорогу свертки с пеммиканом и сушеным мясом, настояв на том, чтобы Эйнджел надела ее шубу и снегоступы.
Пока Холт делал последние приготовления, Эйнджел вернулась в хижину, чтобы еще раз поблагодарить индианку. В ее глазах стояли слезы, но Окока покачала головой и улыбнулась.
– Нет, – сказала она, показывая на слезы Эйнджел. – Смотри – хоа!
Индианка сложила вместе руки в дружеском пожатии.
– Хоа – друг.
Потом она показала на Наки, без устали исследовавшего пол, и, прижав руки у груди, словно держа ребенка, показала жестом на живот Эйнджел. – Малыш!
– Окока! – зарделась Эйнджел и оглянулась, не слышал ли ее Холт. – Этого не может быть! – про шептала она. – Просто... не может быть...
– Отоке, – сказала индианка на своем языке, воздев руки к небу. Озадаченная Эйнджел внимательно смотрела, как Окока растопырила пальцы в форме звезды. – Отоке до того, как появиться Наки, понимаешь?
– Нет, – неискренне ответила Эйнджел, – Не понимаю. Ты ошибаешься, Окока!
Упрямо замотав головой, индианка подняла вверх девять пальцев.
– Сото лун, – сказала она.
Эйнджел оторопело коснулась своего живота. Не ужели Окока была права? Нет, не может быть! Эйнджел старалась отогнать от себя мысль о возможной беременности. Окока снова улыбнулась.
Эйнджел не хотелось покидать теплую хижину, но она не могла больше смотреть во все понимающие глаза Ококи.
Она села рядом с Жан-Клодом и бережно поддерживала его голову, пока Холт с трудом заставлял лошадь тянуть фургон по глубокому свежему снегу.
Они очень медленно продвигались вперед. Эйнджел всем телом чувствовала каждый камень и каждую рытвину, попадавшиеся у них на пути. Старенький фургон весь трясся, грозя рассыпаться от чрезмерного напряжения. Через час пути Эйнджел уже насквозь продрогла, однако Холту приходилось еще труднее, сидя на открытых всем ветрам козлах.
Короткий зимний день быстро закончился, и с наступлением темноты они были вынуждены остановиться. Холт забрался в фургон, и, когда Эйнджел зажгла фитиль их единственного фонаря, она была поражена его изможденным видом.
– Буду с тобой откровенным. Я не уверен, что нам удастся добраться до Денвера вовремя, – бросив взгляд на неподвижное тело Жан-Клода, хрипло сказал он.
– Тогда повернем назад?
Он отрицательно покачал головой.
– Все станет ясно утром. Похоже, снова пой дет снег. Лучше погаси фонарь, нам нужно поберечь керосин.
Эйнджел вывернула фитиль, и со всех сторон под ступила тьма и холод. Она легла рядом с Холтом, стараясь не думать о завтрашнем дне. Вскоре она задремала, и сквозь сон ей послышался стук копыт и ноздри уловили сильный аромат кофе с цикорием.