Холт взглянул на костяное ожерелье, украшавшее шею индианки, и заговорил с ней на ее родном языке, чьи певучие звуки и четкий ритм заставили девушку приветливо улыбаться и кивать гостям.
Торопливо рассказав что-то Холту, она показала рукой в сторону гор, затем перевела взгляд на Эйнджел, и какое-то время обе молодые женщины с любопытством рассматривали друг друга.
– Что она сказала? – спросила Эйнджел.
– Она говорит, что ее муж ушел на охоту. Она волнуется за него из-за того, что пошел такой сильный снег.
– Ее муж? Индеец?
Холт отрицательно покачал головой.
– Нет, он белый. Она его скво, индейская жена. Заметив, что индианка неотрывно смотрит на нее, Эйнджел постаралась скрыть удивление и жалость.
– Но она слишком юная! Холт усмехнулся.
– Скажи это ей! По-моему, она уже достаточно взрослая, чтобы быть женой мужчины.
– Да, но... – начала было Эйнджел, но осеклась. – Она позволит нам переночевать у нее в доме?
– Она уже пригласила нас войти. Я сказал, что мы заблудились и попали в снежную бурю.
С облегчением Эйнджел последовала за Холтом в чистую и уютную хижину, где в открытом очаге весело потрескивал огонь и восхитительно пахло горячей едой. У одной стены стояла детская колыбель, в которой, к немалому удивлению Эйнджел, радостно гулил черноголовый младенец.
– Да у нее уже есть ребенок! – Эйнджел снова посмотрела на индианку, с застенчивой улыбкой разглядывавшую, в свою очередь, белую женщину. Затем юная мать снова что-то сказала Холту на своем языке, и он тут же перевел:
– Она хочет знать, любишь ли ты детей.
– О да, я очень люблю детей! – поспешно ответила Эйнджел и тут же покраснела под внимательным взглядом Холта.
Серьезно выслушав ответ, индианка снова что-то сказала. На этот раз Холт не сразу перевел ее слова, озорно поглядывая на Эйнджел.
– Она спрашивает, где твои дети.
– Где мои... Боже, скажи ей, что мы только что поженились.
– Боюсь, она этого не поймет, – открыто засмеялся Холт. – Она просто решит, что ты бесплодная, и пожалеет нас обоих.
– Тогда скажи, что они живут у моей матери, пока мы с тобой путешествуем, – посоветовала Эйнджел, уже пунцовая от неловкости.
Когда Холт перевел ответ Эйнджел, индианка понимающе кивнула и жестами позвала ее к колыбели, чтобы полюбоваться на ее крошечного сыночка.
Курносый младенец и вправду был прелестен. Ухватившись всей ручкой за протянутый ему Эйнджел палец, он вдруг сладко зевнул и заснул. Казалось, он был вполне доволен собой и своей размеренной жизнью в колыбели.
Молодая мать сияла от гордости. Эйнджел попросила Холта узнать, как зовут ее и ребенка, и через минуту Холт сказал:
– Ее зовут Окока, что на языке шайонов означает ворон, а ее малыша – Наки – медведь.
– Скажи ей, что у нее прекрасный малыш, – сказала Эйнджел. – И она сама очень красивая.
Когда Холт перевел слова Эйнджел, Окока ласково коснулась ее руки, и обе женщины обменялись дружескими улыбками.
– Мне бы хотелось самой поговорить с ней. Как жаль, то она не знает английского! – сказала Эйнджел. – Возможно, она знает несколько слов. Почему бы тебе не попробовать научить ее немного говорить по-английски, пока я проведаю нашу лошадь?
Эйнджел не стала возражать. Целый час она потратила на то, чтобы найти с ней общий язык. Показывая пальцем на какую-нибудь вещь в хижине, Эйнджел произносила ее название по-английски, но Окока, со смехом качая головой и озорно сверкая лазами, называла ее на языке шайонов. Наконец Эйнджел сделала вид, что хочет прикоснуться к горячим углям в очаге, и Окока заботливым материнским жестом тут же отвела ее руку от огня.
– Нет! – ясно сказала она по-английски. – Не радо огонь!
И обе женщины счастливо рассмеялись, поняв на конец друг друга. Сидя на полу лицом друг к другу, они стали разговаривать, каждая на своем языке. Эйнджел не понимала ни слова из того, что говорила Окока, но голос ее звенел, а прелестные оленьи глаза радостно сияли. Может быть, ее белый муж был не так уж плох. Во всяком случае, было совершенно очевидно, что Окока им очень довольна.
Холт вернулся как раз тогда, когда Окока раскладывала по большим мискам тушеное мясо с овощами. Все трое уселись на индейский манер на пол, вместо того чтобы сесть за небольшой деревянный стол, где стояла еще одна миска – для мужа Ококи.
Пища была простая, но очень вкусная. Эйнджел дважды просила добавки, а потом отодвинулась к стене, наслаждаясь блаженным теплом, разливавшимся по телу. За окном шел снег, словно стараясь совсем зава лить хижину по самую крышу. Холт привел лошадь к хижине Ококи и привязал ее рядом с мулом. Он сказал, что опухоль на ноге понемногу спадает. Там, под навесом, у обоих животных было достаточно корма – на несколько дней, и Эйнджел обрадовалась, что не надо беспокоиться хотя бы об этом.
Однако теперь она начала волноваться за мужа Ококи. Индианка сказала, что он ушел на охоту три дня назад, обещая вернуться через два дня. У нее было достаточно еды и дров для огня, которых хватило бы на несколько недель. Но с младенцем на руках Окока не могла отправиться на поиски мужа.
