После посвящения тело у Каори стало лёгким, почти невесомым. Уши, точно звериные, улавливали каждый звук: шуршание мышек-полёвок в долине, нежное падение листьев на игольчатый ковёр, хруст ветки и перестук гальки под ударами пенистой волны. Нос различал сотни запахов одновременно: сырым настоем пахли лишайники, свежестью дышала мята, солоноватый аромат доносился с моря.
Каори – тень. Она привыкла прятаться не только от людей, но и от себя. Память об отце бережно хранила где-то на краю сознания, оберегая от острых демонических когтей и ядовитых клыков. Жив ли он? Конечно, нет. Но иногда, блуждая по мрачным тропинкам подземного царства, Каори вдруг вспоминала тёплую стариковскую улыбку и узловатые руки, кружащиеся над деревянным ящиком, словно суетливые ласточки.
Каори – штормовой ёкай. После посвящения её кожа огрубела, ногти затвердели (зубами не сгрызть), а между пальцами появились перепонки. Несчастных рыбаков, не умеющих читать знаки неба, она затягивала на морское дно. В народе Каори называли
Каори следовала за ним, как тень. Он вырос на её глазах, научился говорить и впервые взял в руки босуто – боевой посох из граба (сыну старосты не пристало возиться с шелковичными червями, ловить рыбу или выращивать овощи).
Каори проникала ночью в комнату Митсури, стояла на коленях возле толстого футона, на котором он спал, и глядела, как лунный свет проливался на лицо юноши. Она исчезала с рассветом, до того как служанки принимались разводить огонь в очаге. Серой тенью покидала дышащую умиротворением деревню, яркую весной и белоснежную зимой, и возвращалась в холодные угрюмые лабиринты Страны Жёлтых Вод. Жила ли Каори? Сложно сказать. Существовала ради надежды, которую вынашивала внутри себя, как мать ребёнка; баюкала мечту вновь стать человеком. Оттого и привязалась к Митсури. Крепкий, радостный, целеустремлённый, он был воплощением самой жизни и хлебал её полной ложкой. Поначалу Каори относилась к нему с нежностью, словно старшая сестра, но со временем поняла, что Митсури стал для неё кем-то большим. Она всё чаще глядела на него с несвойственным ёкаям трепетом.
Ямацзури – так называли себя жители горной деревни ежедневно возносили молитвы богам за то, что на их земле царил мир. Двадцать лет не воевали они с другими горными поселениями, поэтому и жизнь изменилась до неузнаваемости. Больше не было смертей от голода, несчастных вдов и обездоленных сирот.
Тоскэ, деревенский староста и отец Митсури, мудро управлял народом. Повозки с шёлковым полотном с завидной регулярностью отправлялись в крупные города и возвращались с мешками риса, бутылями саке и драгоценными кульками зелёного чая.
Тоскэ каждое утро с великой радостью смотрел на зазубренные вершины, умытые кипенно-белыми облаками, и желал только одного – умереть в глубокой старости среди многочисленных внуков. Тем более что его сын, Митсури, подавал большие надежды. Смена росла достойная.
Только не догадывался Тоскэ, что скоро его покой будет нарушен. Неосторожно брошенные им слова уже несколько недель будили бурю в сердце Фумиёси, старосты соседней деревни, с которым у него был мир, пусть и худой. А быть может, это ама-но-дзаку, демон упрямства и порока, проник в мысли Тоскэ и Фумиёси и развязал войну. Ходят злые духи по земле и сбивают людей с верных путей. И нет спасения от них.
– Говорят, тебе отец невесту присмотрел. Красавицу Кико, – косо поглядывая на Митсури, заржал Синдзабуру, коренастый юноша с крупными кистями и ступнями.
Втроём с их подругой О-Цую в час Овна[6] они расположились на каменном обрыве рядом с небольшим озерцом, в которое шумным каскадом падал горный ручей. День был в самом разгаре, и вдалеке слышались голоса ямацзури, работающих на полях.
Митсури обожал это место, скрытое от любопытных глаз. Здесь, на площадке с утоптанной травой можно было потренироваться с босуто, тем более Синдзабуру неплохо владел кое-какими техническими приёмами. Босуто был немного короче и толще посоха бо, которым пользовались мастера бодзюцу[7].
О-Цую длинные косы связала в узел на затылке, закатала рукава короткого кимоно и на чистом отрезе ткани расставила угощение. Разлила по чашкам густой суп мисо с овощами, на рисовые хлебцы выложила маринованные грибы и сливы, порезала тофу. И только в самом конце с особой торжественностью вынула из корзинки моти, сладкие рисовые пирожки, и пододвинула их поближе к Митсури.
