Проснулась Ролли уже в своей комнате, на диванчике, куда, наверное, ночью перенес ее папа. Проснулась от того, что сквозь морозные узоры окна ярко светило солнце, где-то за стенкой у бабушек играла музыка, а склонившийся над нею папа тормошил ее и дразнил «соней-засоней»:
Тетя Надя…
Это особая, запретная, тема в памяти Ролли.
Вы, наверное, помните, что секретари Румынского Военного Трибунала майоры Кера и Зембряну жили не в офицерском корпусе «Куртя», а на частных квартирах у двух подруг – Надежды Ефремовой и Анны Дуковой, и Зембряну, продолжавший опекать еврейскую семью, познакомил Тасю с этими женщинами.
Надежда – молодая и очень привлекательная блондинка – была квартирной хозяйкой Николае Кера, который в те дни был тоже молод, хорош собой и не очень обременен служебными и семейными обязанностями. И случилось то, что, наверное, не могло не случиться: муж Надежды проливал кровь где-то на фронте, супруга Керы ждала его в Бухаресте, а эти двое, пока суть да дело, «играли в любовь».
Играли прилюдно, никого не стесняясь, и, что удивительно, при полной поддержке свекрови – матери мужа Нади, проживающей вместе с ней в ее небольшой двухкомнатной квартирке.
Свекровь, по ее словам, любила Надю «больше родной дочери», хотя на самом-то деле дочери не имела и вообще была на редкость вредной старухой, большой мастерицей рассказывать скабрезные анекдоты и всякие мерзкие сплетни. Тася прозвала ее «Тысяче Вторая ночь», утверждая, что сказочница «Тысячи Первой» нашей «Тысяче Второй» и в подметки не годится.
Старуха на прозвище не обижалась и всегда с удовольствием принимала участие во всех посиделках, которые устраивала Надя. Вот и сегодня, 1 января 1944-го, у них должен был состояться большой праздничный обед, на который была приглашена их общая любимица Ролли с родителями и Зембряну со своей квартирной хозяйкой Анной.
Отношения этой пары тоже были значительно ближе, чем, наверное, должны были быть. Но, нужно сказать правду, в любовь они не играли – просто жили вместе потому, что так им обоим было удобно. Худющая и черная, как галка, болгарка Анна все глаза выплакала по ушедшему на фронт мужу, а толстяк Зембряну обожал, по его словам, свою «маленькую женку», рвался к ней в Тимишоару и мечтал увидеть только что родившуюся дочку, которую в честь Ролли назвал Валерика.
В тот первый день нового 1944 года в комнате Нади тоже стояла украшенная игрушками елка, и под ней тоже был Дед Мороз с бородой и усами из ваты, и стол уже был накрыт и уставлен закусками – Надя еще на прошлой неделе сбегала на угол, в бывшую булочную, где теперь был магазин Оржеховского, и накупила там всякой всячины. Кое-что приготовила и принесла с собой Анна, да еще «Тысяче Вторая» смилостивилась и напекла целую гору ватрушек с творогом.
Ролли каталась здесь как сыр в масле, перелезала с колен отца на колени к Зембряну и объедалась сладкими ватрушками. И все было бы замечательно, если бы «Тысяче Вторая» не морочила ей голову: «
Все здесь привыкли к старухе и пропускали ее выступления мимо ушей, и только добрая Надя чмокала ее в морщинистую щеку и уговаривала, как ребенка:
Разговор вначале шел общий, но, когда обед подошел к концу и гости принялись за чай с ватрушками, которые так понравились Ролли, Зембряну пересел на диван и жестом пригласил Изю присесть рядом.
Они закурили, и румынский офицер начал тот необычный разговор, который должен был изменить судьбу Ролли.
Вначале он с возмущением стал говорить о том, что немцы в последнее время ведут себя в городе, как хозяева,
Назвав Румынский Военный Трибунал «бодегой», Зембряну горько улыбнулся и продолжал уже совершенно серьезно:
Изя был поражен – впервые румынский офицер говорил с ним так откровенно, давая понять, что ему известна их истинная национальность.
Зембряну, видимо, понял, что смутил Изю, он поспешил извиниться и объяснил, что позволил себе говорить откровенно только потому, что его волнует судьба Валерики и, с его точки зрения, единственная возможность спасти девочку – это крестить ее.
